Дава Собел – Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды (страница 40)
Шепли, требовавшему завершения Каталога Генри Дрейпера, вторили многие ученые, занимавшиеся другими исследованиями. Однако выход следующих томов оказался сопряжен с более серьезной проблемой, чем трудовые конфликты, а именно с нехваткой финансов. «Своевременная публикация всех материалов необходима, чтобы завершить труд жизни покойного директора», – подчеркивал Солон Бейли в своем первом отчете, когда сам стал директором. По его прикидкам, затраты должны были на $15 000 превысить доход обсерватории. Занимаясь поисками финансирования, он между тем удовлетворял текущие запросы отдельных астрономов по поводу тех или иных спектров. Таких запросов ежемесячно поступали сотни.
В 1910 году Эдвард Пикеринг говорил Лоуэллу, что считает профессора Бейли единственным сотрудником, способным взять на себя руководство обсерваторией в качестве временного или постоянного директора. После смерти Пикеринга в 1919 году его обязанности естественным образом перешли к Бейли, но гарвардская администрация не торопилась официально назначить его пятым директором. Джордж Агассис, член Инспекционного комитета и покровитель обсерватории, советовал Лоуэллу поискать «свежую кровь и настоящий талант». Даже сам Бейли, которому исполнилось шестьдесят пять, не считал себя подходящим человеком для того, чтобы вести обсерваторию в будущее. Он видел в этой роли кого-то помоложе, например Харлоу Шепли из Маунт-Вилсон или, еще лучше, учителя Шепли – Генри Норриса Рассела из Принстона, которому был всего 41 год и которого многие считали блестящим мыслителем. Узнав, что рассматривается его кандидатура, осторожный Рассел отнесся к этому с недоверием. Он сильно подозревал, что Эббот Лоуэлл скорее назначил бы директором собственного «выдающегося брата», знатока Марса, будь Персиваль Лоуэлл жив. Но основатель обсерватории Лоуэлла умер во Флагстаффе в 1916 году. В то же время брат Пикеринга, Уильям, хотя и не выдвигался в директора, жил по большей части в Мандевилле. Приняв гарвардское предложение, Рассел унаследовал бы вместе с остальным коллективом и Уильяма, и эта мысль заставила его призадуматься. Уильям, похоже, был одержим марсианскими каналами, утверждал, будто обнаружил воду на Луне, и, насколько было известно, занимался вычислением местоположения следующей планеты за Нептуном.
Ни мисс Кэннон, ни мисс Ливитт не отвечали требованиям к должности директора, будучи женщинами и к тому же старше 50 лет. Впрочем, ни та ни другая не стремились к этой должности. Мисс Ливитт, которая никогда не была физически крепкой, пришлось покинуть большой дом на Гарден-стрит, проданный после смерти дяди Эразма Ливитта в 1916 году. Она переехала в пансион, а потом, когда ее овдовевшая мать вернулась на Восточное побережье, они вдвоем сняли квартиру на Линнеан-стрит неподалеку от обсерватории. Мисс Кэннон все еще счастливо жила у старшей единокровной сестры Эллы Кэннон Маршалл и продолжала получать признание в своей стране и за рубежом. Делавэрский университет присвоил ей в 1918 году степень доктора наук и объявил выдающейся уроженкой «Бриллиантового штата». В 1919 году ее английский друг Герберт Холл Тёрнер, профессор астрономии в Оксфорде, стал добиваться приема мисс Кэннон в Королевское астрономическое общество. «Позавчера, – писал ей Тёрнер 13 мая, – я предложил вашу кандидатуру в ассоциированные члены К. А. О. на равных основаниях с мужчинами. Я надеялся, что вы увидите в этом новый знак признания и что, присвоив это звание нашему единственному "почетному члену", мы устраним последний след неполноценности женщин. Но совет со мной не согласился и решил, что вы сочтете ваше нынешнее "обособление" более высокой честью».
Благодаря изменениям, внесенным в устав общества в 1915 году, теперь женщины могли становиться его полными членами (для британских подданных) и ассоциированными (для иностранок). Мисс Кэннон удовольствовалась сохранением своего «почетного» статуса и, более того, согласилась с Тёрнером в отношении другого его предложения весной 1919 года, касавшегося Общества Марии Митчелл. «Нельзя ли, допустим, в качестве дружественного акта в нынешний момент великих событий и важных новых начинаний, – рассуждал Тёрнер, – дать одну из стипендий англичанке? Мне едва ли нужно доказывать пользу подобного поступка для поощрения женского труда как такового, укрепления дружеских связей между двумя нациями и создания новой формы признания заслуг». На будущий год комитет мисс Кэннон уже решил дать стипендию мисс Мори, но в словах Тёрнера услышали отзвук «интернационального духа профессора Пикеринга» и обещали следующую стипендиатку Пикеринга поискать за рубежом.
«Большая Галактика», как назвал ее Харлоу Шепли в 1918 году, заполняла известную Вселенную. Она была так огромна, что вбирала в себя все остальное: шаровые скопления обрамляли ее, туманности находились внутри нее, а Магеллановы Облака болтались у нее по краям. Но многие астрономы не хотели ограничиваться этими пределами. В отличие от Шепли, они считали Млечный Путь одной галактикой из множества – отдельной островной вселенной в обширном архипелаге.
До 1917 года Шепли тоже придерживался теории островной вселенной. Но стоило ему раздвинуть границы Млечного Пути до колоссальных масштабов, измерив расстояния до шаровых скоплений, и его взгляды изменились. Гигантские размеры Млечного Пути как будто исключали существование других аналогичных галактик. Шепли представлялось, что вокруг нет ничего существенного, лишь мусор и пустота.
Разрешение вопроса, верна ли теория островной вселенной, зависело от определения местоположения так называемых спиральных туманностей. Эти завихрения небесного света наблюдали тысячами еще с начала XIX столетия, когда в Ирландии Уильям Парсонс и его друзья впервые рассмотрели их характерную форму через большой телескоп-рефлектор «Парсонстаунский левиафан». Спирали, как их называли для краткости, по виду могли быть вихрями светящегося газа, или межзвездной пыли, или роями звезд. Трудно было судить, не зная расстояний. Одни астрономы считали каждую галактику нарождающейся солнечной системой, ее яркий центр – звездой, а протяженные рукава – будущими планетами. Но те, кто рассматривал спирали как полноценные внешние галактики, видели в их форме модель Млечного Пути.
Джордж Эллери Хейл считал разногласия по поводу спиралей хорошей темой для публичного диспута. Когда он в конце 1919 года предложил эту тему Национальной академии наук, то в качестве запасного варианта назвал общую теорию относительности, в то время широко обсуждавшуюся в новостях. Теория относительности, выдвинутая Альбертом Эйнштейном в 1915 году, меняла представление о природе пространства, из пассивного вместилища звезд превращая его в ткань, которую звезды искривляют своим присутствием. Немецкие корни Эйнштейна и Первая мировая война поначалу не способствовали одобрению его теории, но английский пацифист Артур Стэнли Эддингтон проверил ее 29 мая 1919 года во время полного солнечного затмения, которое наблюдал с африканского острова Принсипи. Такую экспедицию для наблюдения за затмением одобрил бы даже Пикеринг. Ошеломляющие результаты, объявленные в ноябре 1919 года, показали, что на световые волны действительно оказывает воздействие гравитация – и именно в такой степени, в какой предсказывал Эйнштейн. Будучи многосторонней личностью, Эддингтон выразил свои открытия не только в прозе, но и в стихах в стиле «Рубаи» Омара Хайяма: «Пусть мудрые счет подведут измереньям; / У света есть масса – нет места сомненьям, / Нет места сомненьям отныне в одном: / Луч звездный близ Солнца прошел с искривленьем».
Выбирая между относительностью и галактикой, секретарь Академии – исследователь Солнца Чарльз Грили Эббот – выразил свои предпочтения недвусмысленно: «Если говорить об относительности, то должен признаться, что я бы выбрал предмет, в котором хотя бы с полдюжины членов Академии разбираются настолько, чтобы понять несколько слов из речи докладчиков, если у нас состоится симпозиум на эту тему. Молю Бога, чтобы прогресс в науке отправил теорию относительности куда-нибудь в космос за пределы четвертого измерения, откуда она больше нас никогда не достанет». Определив таким образом тему дискуссии в пользу спиралей, Эббот пригласил Шепли изложить его моногалактическую концепцию, а Гебера Кёртиса из обсерватории Лика – отстаивать множественность галактик.
Мероприятие состоялось в Вашингтоне, округ Колумбия, вечером 26 апреля 1920 года. Шепли, известный тем, что порой вел себя вызывающе и самоуверенно, сдулся еще до выхода на трибуну. Он опасался, что его обставит такой импозантный и красноречивый докладчик, как Кёртис, а к тому же знал, что в аудитории будет присутствовать Агассис из Инспекционного комитета Гарвардской обсерватории, чтобы оценить его пригодность к должности директора. На беду, Шепли подготовил доклад на уровне, подходящем для образованных неспециалистов, и он никого не впечатлил. Выступая первым, Шепли несколько минут объяснял, что световой год – это расстояние, которое свет проходит за год. «Теперь, когда у нас есть подходящая единица измерения звездных расстояний, – читал он по бумажке, – давайте отправимся на прогулку по Вселенной». Он предлагал экскурсию в картинках по ближним и дальним скоплениям звезд, в том числе наблюдаемым в созвездиях Ориона и Геркулеса, но при этом обещал: «Не буду утомлять вас скучными подробностями методов определения расстояний до шаровых скоплений». Спирали он обошел вниманием, разве что подчеркнул, как мало о них известно на практике. «Я склонен считать, что они вообще не состоят из звезд, а являются истинными туманностями», то есть диффузными объектами. Даже если спирали состоят из звезд, допускал он под конец, по размеру они несопоставимы с нашей звездной системой – Млечным Путем.