Дава Собел – Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды (страница 15)
Она не уложилась в оговоренный срок завершения своей работы в обсерватории (1 декабря 1893 года), но сейчас чувствовала, что скоро ее закончит. К несчастью, справиться с оставшимися «мелочами» оказалось сложно, особенно после возобновления преподавательской деятельности в осеннем семестре. Ее отец, преподобный Миттон Мори (отсутствие у него постоянного почтового адреса, несомненно, усугубляло напряжение дочери), высказал свое беспокойство Пикерингу 12 ноября. «Прошу вас постараться оказать всяческое содействие мисс Мори в завершении ее работы, – писал он. – Для нее чрезвычайно важно уйти. Она стала такой нервной, что часто просыпается еще затемно и не может снова уснуть». На фоне усиления нервозности в период с сентября по ноябрь мисс Мори решила съездить зимой в Европу. «Она отплывает вместе с братом 5 декабря, – напирал преподобный Мори. – Поэтому, как вы видите, необходимо все завершить. Что касается орионовых линий, пожалуйста, возьмите этот труд на себя, чтобы освободить ее. Хотя бы в этом облегчите бремя ее ответственности. Не знаю, могут ли что-то еще сделать другие, но если могут, пожалуйста, поспособствуйте этому».
Под орионовыми линиями, о которых пастор, должно быть, знал со слов дочери, подразумевались особенно выделяющиеся спектральные линии ряда звезд в созвездии Ориона, мифического охотника. Орионовы линии отличались от 20 известных водородных линий, не походили на линии кальция, и их невозможно было спутать с сотнями линий, характерных для спектра Солнца. В общем, оставалось неясным, какое вещество или состояние отражали орионовы линии, но они играли важную роль в первых пяти категориях звездных спектров по классификации мисс Мори.
«Конечно, весьма желательно довести работу до конца, – продолжал преподобный Мори, – но не ценой вреда для здоровья». В постскриптуме он просил Пикеринга дать мисс Мори рекомендательное письмо для европейских астрономов. Пикеринг просьбу выполнил.
«Премного благодарю за рекомендательное письмо, – писал в очередной раз преподобный Мори 1 декабря. – Оно очень кстати… Спасибо также за ваши старания облегчить работу над этими загадочными орионовыми линиями. Я надеюсь, теперь дела находятся в таком состоянии, которое не будет смущать душевный покой Астронома, как мы ее зовем».
Поездка откладывалась, и следующие несколько недель мисс Мори продолжала работать в обсерватории. В какой-то момент ее уязвило сделанное директором замечание, и преподобный Мори счел необходимым напомнить Пикерингу 19 декабря, что его дочь «леди и обладает соответствующими чувствами и правами».
Пытаясь оправдаться за вмешательство отца, 21 декабря мисс Мори сама послала Пикерингу эмоциональную записку: «Дело в том, что мой отец был встревожен, так как я часто приходила домой усталая, взвинченная, порой жаловалась на работу, как это бывает у людей. Я действительно часто говорила, что ваша критика в самом начале пошатнула мою веру в способность к точной работе и вселила в меня неуверенность. Хотя мне уже не раз случалось обижаться на ваши слова, я всегда видела единственную проблему в своей безалаберности от природы, неспособности понять, что вам нужно, а вы, не изучив в подробностях все детали, не понимали, что те законы природы, которые я искала, не так просто вписать в неподатливую систему».
Последнее письмо она набросала в поезде до Нью-Йорка 8 января. «Мне очень жаль, что я не повидалась с вами на прощание, – писала мисс Мори. Последняя неделя выдалась суматошной. Ее пароход отплывал на следующий день. – Тем более мне жаль, так как я хотела сказать вам, что ценю вашу постоянную доброту ко мне и полностью понимаю многое, чего не всегда могла [понять] в прошлые времена. Я бы вела себя иначе, если бы понимала яснее. Мне жаль, что я так затянула работу, но, отчасти в силу своей неопытности, а отчасти в силу того, что факты выявлялись постепенно, я вряд ли могла бы сделать лучше то, что мне удалось сделать за последние полтора года, в более ранние сроки». Она надеялась, что он разберет ее почерк, и обещала переслать миссис Флеминг тот адрес в Европе, по которому она сможет получать почту.
«Я отплываю завтра в 14:00 – по крайней мере, надеюсь на это, хотя не уверена, не снится ли мне это, настолько все перепуталось в сознании. Пусть моя работа в обсерватории закончена, я надеюсь, что все же смогу сохранить ваше дружеское отношение и доверие, которое чрезвычайно ценю».
Астрономы, не очень верившие рассказам Уильяма Пикеринга о Марсе, были шокированы тем, что увидел там Персиваль Лоуэлл: не просто водоемы на поверхности, а развитую сеть оросительных каналов, построенных разумными марсианами. Уильям так далеко не заходил. К ноябрю 1894 года он решился покинуть Лоуэлла и вернуться в лоно Гарварда. Решение оказалось мудрым, так как в ту зиму погода во Флагстаффе не благоприятствовала наблюдениям.
В Перу, где наступило лето, Солон и Рут Бейли потратили несколько пасмурных январских дней 1895 года на приведение в порядок вспомогательной метеостанции в Моллендо. На обратном пути в Арекипу их поезд окружила толпа вооруженных мужчин. «Вагон огласился криками женщин и детей, "Jesus Maria" и "Por Dios", – писал Бейли Пикерингу 14 января. – Я посоветовал миссис Бейли и Ирвингу вести себя спокойно, сказав, что тогда им не причинят вреда. Так и вышло. Революционеры вели себя чрезвычайно сдержанно и не допустили в нашем отношении никакого неприличия. Однако нас отправили обратно в Моллендо, а эти люди последовали за нами в другом захваченном ими поезде. Недалеко от города они оставили нас в запертом вагоне, а сами, выстроившись в шеренгу, вошли и заняли город за несколько минут. В Моллендо, говорят, население составляет около 3000 человек, но солдат там было всего 15, и они сдались после сотни выстрелов».
Семья Бейли вместе со множеством других временно перемещенных пассажиров нашла приют в доме агента пароходной компании. На следующий день, когда повстанцы ушли, а силы президента Касереса опять заняли Моллендо, Бейли снова сели на поезд до Арекипы. Дома они обнаружили, что Хинман Бейли снял линзы с нескольких телескопов, но не для того, чтобы использовать трубы в качестве пушек, как шутил Солон, а чтобы закопать стекла ради сохранности. Фотографический телескоп мисс Брюс с 24-дюймовой линзой все еще проходил испытания в Кеймбридже, но теперь задержка с его доставкой оказалась очень кстати.
Не прошло и двух недель после происшествия в поезде, как Арекипа подверглась массированной атаке. Повстанцы перерезали телеграфную линию, а Бейли снова спрятал недавно выкопанные линзы телескопов. В подробном письме, написанном им во время осады, которая длилась с 27 января по 12 февраля, он фиксировал ежедневные события – грохот винтовочных выстрелов поблизости и облегчение оттого, что бои совпали с пасмурным сезоном, «так как иначе они бы помешали нашей ночной работе».
К марту победившие повстанцы изгнали Касереса и назначили временное правительство. На новых выборах, запланированных на август, ожидалась победа лидера повстанцев – уроженца Арекипы Николаса де Пьеролы. Бейли рассказывали, что то и дело слышали крики «Viva Piérola!» во время своей январской поездки на захваченном поезде. Теперь они пригласили этого ветерана на экскурсию по обсерватории и устроили его свите прием с угощением. «Расходы вышли скромными, – заверял Бейли Пикеринга 15 апреля, – около $20, и так как Пьерола наверняка станет следующим президентом, если с ним ничего не случится, то, по-моему, это было разумным решением».
С возвращением хорошей погоды и возобновлением ночных наблюдений Бейли вернулся к размышлениям о великолепных шаровых скоплениях. В четырех из них находилось такое множество переменных звезд, что он стал называть их «скоплениями переменных». При участии Рут он продолжал подсчитывать их звездное население в поисках дополнительных примеров.
Пикеринг пообещал отправить в Перу более опытных, более надежных сотрудников. Вскоре туда должен был отправиться и телескоп мисс Брюс. Он сделал через него свыше тысячи снимков и устранил разнообразные заморочки, связанные с необычной конструкцией прибора. Например, огромная труба (и вправду орудие тяжелой артиллерии) слегка изгибалась под собственной тяжестью, поэтому при долгой выдержке звезды вытягивались в овалы. Фирма Clarks помогла Пикерингу укрепить ее и вообще подготовить телескоп к отправке по назначению в Арекипу.
Будущее телескопов в Кеймбридже, напротив, было туманным – на обсерваторию наступал разраставшийся город. Пикеринга тревожили муниципальные планы по расширению близлежащей Конкорд-авеню. Он опасался, что дорожное движение вызовет вибрацию Большого рефрактора, установленного на платформе весом в несколько сотен тонн из гранитных блоков, связанных цементом. Свет электрических фонарей уже стал помехой, ухудшив разрешение. Телескоп перестал различать слабые объекты наподобие небольших комет и туманностей. Пикеринг писал в городские службы, предлагая проект колпаков для уличных фонарей, которые не давали бы им подсвечивать атмосферу, но его не слышали. Не имея возможности ни убрать, ни закрыть фонари, он научился извлекать пользу из их нашествия. «Электрические фонари, – говорил Пикеринг Инспекционному комитету покровителей и советников обсерватории, – в одном отношении дают преимущество». Ему и его сотрудникам, работавшим с телескопами, по многу раз за ночь приходилось оценивать и переоценивать ясность неба, чтобы соответственно определять качество снимков за каждый час. Фотометрия требовала еще более пристального внимания к состоянию неба – его нужно было проверять каждые несколько минут при работе с меридианным фотометром, ведь даже малейшее облачко могло сместить показатели блеска на несколько десятых долей величины. Фонари предупреждали наблюдателей о едва заметных облаках. «Эффект словно от Луны, – объяснял Пикеринг, – но, так как фонари находятся под облаками, а не над ними, последние становятся заметными, даже если они слишком рассеянны и не видны при лунном свете».