Дава Собел – Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды (страница 11)
Пока Уильям манкировал своими обязанностями в Перу, Мантуа в Париже отдавал приоритет другим заказам на линзы и откладывал гарвардский. Мисс Брюс уполномочила Кливза Доджа, старого друга ее семьи, проживавшего во Франции, навестить стекольщика в надежде заставить его приступить к работе над телескопом.
«У нас не вышло, – сообщала мисс Брюс Пикерингу 1 октября 1891 года, – решительно ничего. Примите мои соболезнования. Объявилась очередная причина задержки – наверное, когда придут эти заготовки, вы поседеете, а я… Я упокоюсь на Гринвудском [кладбище]. Но прочтите письмо мистера Доджа».
Вложенное письмо содержало пересказ задушевного получасового разговора, в ходе которого месье Мантуа объяснял мистеру Доджу «тайны кронгласа и флинтгласа, для производства и обработки которых – чем он, надо полагать, и занимается – необходимо быть прямо-таки алхимиком». Это, в общем-то, не было преувеличением. Для телескопных линз требовалось стекло из материалов наивысшего качества, составленное по секретным рецептам и неделями варившееся при температуре свыше 1000º в охраняемых цехах. Термины «кронглас» и «флинтглас» обозначали два основных типа стекла, различавшихся тем, что в последнем было больше свинца. По отдельности из кронгласа и флинтгласа получались линзы, собиравшие свет с разной длиной волны в разных фокальных точках, из-за чего возникало искажение цвета – так называемая хроматическая аберрация. Однако, взятые вместе, кронглас и флинтглас корректировали друг друга. Как продемонстрировал в начале XIX века Йозеф фон Фраунгофер, «дублет» из выпуклой кронгласовой линзы и вогнутой флинтгласовой помогает улучшить фокусировку.
«Беда с изготовлением линз, – продолжал Додж свой отчет для мисс Брюс, – по-видимому, в том, что во время отжига и закалки даже наилучших образцов часто случаются неудачи, которые не способно предсказать никакое человеческое разумение». Мантуа промучился несколько месяцев с 40-дюймовой линзой, заказанной другим университетом, и все еще не может сказать наверняка, когда он выполнит гарвардский заказ, при всем желании. Додж дословно воспроизвел мольбу стекольщика: «Месье Мантуа говорит: "Поймите, я заинтересован в завершении работы не меньше всех, ведь мне не заплатят, пока все не будет закончено, но я не могу послать то, что не отвечает требованиям идеально. Кроме того, я постоянно беспокоюсь по поводу отжига отливок; я провел к своей постели трубы, чтобы среди ночи узнавать, не остыли ли печи; а если хоть один из дежурных уснет, это будет стоить мне бесконечных хлопот и расходов"». Додж покинул фабрику Мантуа с убеждением, что никакая производственная работа «не связана с таким риском неудачи, как изготовление стекол для телескопов».
Составив классификацию 10 000 звезд, Мина Флеминг обратила свои организационные способности на упорядочение все умножавшихся и умножавшихся фотопластинок. Мириады снимков заполонили полки и шкафы как в кабинетах расчетчиц, так и в библиотеке. Она подозревала, что им скоро не хватит места в здании обсерватории. Пока же она делила их по телескопам и по типам – снимки-карты областей небесной сферы, группы спектров, отдельные яркие спектры, снимки траекторий звезд и т. д. – каждый негатив в коричневом бумажном конвертике, на каждом конвертике обозначены номер, дата и другие характеристики, продублированные на каталожных карточках. Она не складывала пластинки стопками, а ставила на ребро для облегчения доступа. Необходимость достать из архива ту или иную фотопластинку возникала ежедневно, по мере того как сотрудники исследовали, измеряли, обсуждали и производили расчеты, получив очередную новую партию снимков. Например, когда миссис Флеминг попадался спектр, казавшийся характерным для переменной звезды, ей уже не нужно было ждать будущих наблюдений, чтобы подтвердить свою гипотезу. Теперь подтверждением ей служили прошлые данные. Достаточно было обратиться к архиву, найти снимки соответствующей области неба, выбрать из пачки нужные фотопластинки и сравнить теперешнее состояние звезды с тем, как она выглядела раньше.
«Итак, у вас под рукой готовый к употреблению, – отмечала миссис Флеминг, излагая свой метод, – материал, которого при визуальном наблюдении пришлось бы дожидаться». Дожидаться долго, возможно до бесконечности. Более того, снимки были лучше всякого отчета о прямом наблюдении, так как «в случае с наблюдателем приходится верить его описанию на слово, тогда как здесь перед вами фотография, на которой каждая звезда говорит сама за себя и которую в любое время, сейчас или потом, через годы, можно сравнивать с любыми другими снимками той же области неба».
В начале 1891 года, после того как она обнаружила новую переменную в созвездии Дельфина и с одобрения директора опубликовала свое открытие в журнале
Поиск новых переменных звезд стал коньком миссис Флеминг. Если на момент ее прихода в обсерваторию было известно менее 200 таких непостоянных светил, то за десять лет работы была обнаружена еще сотня, и немалая доля открытий принадлежала ей лично. Первые находки она сделала, определяя звездные величины по размеру пятнышка, в виде которого звезда отображалась на фотопластинке, и затем выделяя пятнышки, менявшие размер на последующих снимках. Благодаря спектрам у нее появился более простой способ. Узнав спектральные особенности нескольких известных переменных, она научилась выявлять аналогичные признаки у других звезд, можно сказать, с первого взгляда. Например, присутствие ряда светлых водородных линий среди черных указывало на переменную звезду на пике блеска.
Выявляя новые переменные, миссис Флеминг не упускала из виду старые. Директор хотел проследить, как спектры переменных звезд меняются во времени и как изменения блеска коррелируют с видом фраунгоферовых линий.
Весной 1891 года миссис Флеминг заметила кое-что необычное у переменной Беты Лиры. Ее непостоянство было известно уже лет сто, но теперь, разглядывая ее спектр при увеличении, миссис Флеминг опознала удвоение линий, говорившее о том, что Бета Лиры принадлежит к новооткрытой группе спектрально-двойных звезд и на самом деле звезд там две.
Мисс Мори тоже питала интерес к Бете Лиры, который можно было назвать даже собственническим, поскольку Лира – северное созвездие, а в ее ведении находилось около 700 самых ярких звезд Северного полушария. Вместе с Пикерингом и миссис Флеминг она просмотрела 29 фотопластинок из Мемориала Дрейпера, содержавших снимки Беты Лиры. Результаты ее анализа предполагали, что эта двойная звезда состоит не из пары близнецов, как Мицар и Бета Возничего, а из двух звезд различных классов, каждая из которых меняет блеск с собственной скоростью и по собственным причинам. Она начала разрабатывать теорию природы их связи.
Пикеринг надеялся опубликовать подготовленную мисс Мори классификацию ярких северных звезд к концу 1891 года в качестве продолжения «Дрейперовского каталога звездных спектров» миссис Флеминг 1890 года. К сожалению, труды мисс Мори все еще были далеки от готовности к публикации. Ее двухуровневая система классификации, опиравшаяся как на расположение, так и на характер спектральных линий, требовала предельной точности. Любые уступки означали бы неспособность справиться со сложностью проблемы. Хотя медленный прогресс беспокоил Пикеринга, он вряд ли мог упрекнуть мисс Мори в лени. Она устроилась на вторую работу учительницей в Гилмановской школе по соседству, не прекращая трудиться в обсерватории с таким усердием, что Пикеринг опасался за ее здоровье. Миссис Дрейпер тоже начинала проявлять нетерпение из-за племянницы. После своего визита в обсерваторию в начале декабря она написала Пикерингу: «Надеюсь, Антония Мори постарается и завершит более надлежащим образом то, что у нее уже имеется».
Пикеринг ежедневно заглядывал в кабинет расчетчиц, чтобы проследить, как у них идут дела. Мисс Мори это страшно нервировало. Она часто возвращалась домой измотанной. Не единожды она жаловалась своей родне, что критика директора пошатнула ее веру в собственные способности. В таких условиях она не могла вести расчеты и в начале 1892 года ушла из обсерватории. Следующие несколько месяцев она вела с Пикерингом переговоры о судьбе своих незавершенных проектов, которые ей не хотелось ни бросать, ни передавать кому-то другому.
«Я давно хотела объяснить вам, – написала она 7 мая, – что я чувствую в связи со сворачиванием моей работы в обсерватории. Я всей душой хотела бы оставить ее в приемлемом состоянии как ради своей чести, так и ради чести моего дяди. Не думаю, что будет справедливо по отношению ко мне передавать работу в чужие руки, пока я не доведу ее до состояния, когда она сможет считаться моей. Я имею в виду не то, что мне нужно непременно завершить все тонкости классификации, а лишь то, что мне нужно полностью изложить все значимые результаты исследования. Я выработала теорию ценой столь многих размышлений и скрупулезных сравнений и полагаю, что заслуживаю надлежащего признания за свою теорию взаимосвязей звездных спектров, а также за свои теории относительно Беты Лиры. Разве не справедливо, чтобы я, когда будут опубликованы результаты, получила признание за все оставленные мною письменные материалы по этим вопросам?»