Даша Почекуева – Квартира (страница 40)
Пару раз Вова видел это вживую: вот мать слушает кого-то в зрительном зале, кроткая и тихая, серая, почти неотличимая от кресла, в котором сидит; а вот минуту спустя она же стоит за трибуной, громкая, свирепая, в глазах огонь, рот изрыгает проклятия. Потрясая кулаком, горячо осуждает какого-то забулдыгу. Взлетев на недостижимую высоту нравственности, резко пикирует вниз и коршуном клюет пороки. И какие слова говорит: пьянство, разгильдяйство, дебоширство. Поведение, недостойное советского человека.
Все эти страстные проповеди придавали будням матери какой-то смысл, и с каждым годом она все больше погружалась в свое помешательство. Когда Вове стукнуло года четыре, он стал ей совсем уж в тягость. С того момента обязанности по его содержанию и воспитанию почти целиком легли на дядю Яшу.
Дядя Яша был младше мамы на пять лет. Все, что их объединяло, — общий отец, а в остальном трудно было представить людей, более непохожих друг на друга. Во-первых, дядя Яша был веселый — если не сказать дурной. Во-вторых, его было трудно не заметить. Росту в дяде Яше было метра два; зимой и летом он ходил в безразмерном плаще, в карманах которого прятались ириски, книжки, табакерки и просроченные билеты в театр. Одна нога у него была короче другой. Из-за этого походка была смешная, немного прыгающая. Грандиозную фигуру с широкими плечами, как у Маяковского, венчала лобастая голова с темно-рыжими буйными кудрями.
Откуда он взялся, было неведомо. Фролов знал только то, что всю сознательную жизнь дядя провел в Ленинграде, и юность его пришлась на двадцатые годы. В то время дядя Яша зарабатывал на жизнь тем, что писал сатирические очерки в уморительную газету, высмеивающую НЭП. Когда печататься стало невозможно, дядя Яша переквалифицировался в исполнители. Он пел по кабакам старомодные сладкозвучные романсы и безыдейные фокстроты на западный манер.
Однажды он даже записал пластинку; она называлась по заглавной песне — «Помнишь лето на юге». Знаменитое довоенное танго, протяжные завывания с придыханием:
Потом Фролов удивлялся этим воспоминаниям: неужели и правда были автографы и поклонники? Значит, было чему поклоняться.
Иногда — чаще всего во сне — Фролова пронзали ранние детские воспоминания, потрясавшие красочностью. Вот дядя Яша стоит на сцене, на нем белая сорочка с вольно расстегнутым воротом. По улице, щебеча, летит стайка девушек в ситцевых платьях. Где-то играет фокстрот. На футбольном поле у художественного училища мальчишки в гольфах резво лупят по мячу. На перекрестке стоит будка на колесах, а в ней торгуют эскимо. По дороге из детского сада Вова с дядей Яшей заходят в кондитерский магазин и покупают конфеты в бумажном кульке, а иногда даже нарядные леденцы в железной банке.
Вова обожал дядю Яшу. Обожал его лицо, его смех, голос, походку и огромную фигуру, похожую на пожарную каланчу. Особенно завораживали дяди-Яшины ручищи: огромные, сильные, в рыжей поросли волос — руки грузчика, а не музыканта.
Жил дядя Яша неподалеку — у него была комнатка в коммуналке на Чайковского. Комнатка неплохая, но больно уж тесная, особенно для большого человека. Вдоль стен громоздились шкафы, заполненные книгами и пластинками, на полу лежало сразу два ковра, у окна на почетном месте возвышался роскошный старый граммофон. Еще были полки на стенах и над дверью, заваленные бесчисленными безделушками — дядя Яша то коллекционировал фигурки слонов, то собирал необычные чашки, то выращивал укроп и базилик в кособоких горшочках.
Комната была средоточием всего прекрасного. Вова обожал, забравшись с ногами на подоконник, листать подшивку дореволюционного журнала «Нива». Журнал тоже был пришельцем из другой, исключительно прекрасной эпохи. Под броской, пышно украшенной обложкой прятались длинные полосы текста с причудливой орфографией, между колонками размещались фотографии томных дам и задумчивых джентльменов, иллюстрации с ангелочками, репродукции картин. На первой и последней полосе иногда встречалась реклама: объявления о продаже кремов, пургена, пудры и какао-порошка.
С трудом верилось, что журнал когда-то издавался; ведь кто-то же выставлял его в витрине магазина и кто-то покупал, всерьез интересуясь пудрой, изящными экипажами фабрики Степанова, роялями фирмы «Беккеръ» и духами «Ла Фюильри». В реальности тридцать девятого года этот мир был невероятен. Шло самое трудное, самое страшное время; Вова еще не понимал этого, но уже смутно ощущал, как сгущаются краски. Недалеко от садика, на Литейном, как раз недавно построили Большой дом. Многоэтажное здание НКВД возвышалось над всей округой. По пути из садика Вова всегда видел эту каменную громаду в конце улицы — вокруг нее то клубились толпы, то рыдали женщины, то, наоборот, все застывало в мрачной безлюдной неподвижности — ни звука, ни шороха. Дом был напоминанием о том, что за пределами дяди-Яшиного мирка есть и другой мир, больше и страшнее, и в нем происходит что-то темное и скрытое, о чем Вове повезло не знать. Тогда он еще не догадывался, что это не везение, а отсрочка.
Такое время можно было пережить, лишь затаившись. Дядю Яшу спасли два свойства: привычка подальше держаться от важных людей и полная безыдейность. В комнате на Чайковского всегда толкался какой-то народ, но это были люди, подобные самому дяде Яше: маргиналы, мелкие сошки, заезжие гастролеры, выгнанные из дома неверные мужья и жены, бесчисленные растяпы, не успевшие на последний трамвай, все как один беспартийные, не занимающие ценных постов и имевшие привычку уклоняться от советской власти. Все это суетливое многоголосое сборище составляло мир, противопоставленный официальной действительности; мир беспутный, бестолковый и неустроенный, но легко принимающий всех и вся.
Среди толпы дяди-Яшиных гостей особенно выделялся Тимур — он приходил чаще других. Тимур был высокий и подтянутый, с умными темными глазами. Вова привык к Тимуру и считал его кем-то вроде друга семьи. Его даже не смущало, что дядя Яша однажды попросил не рассказывать матери о Тимуре; мягко, но настойчиво он произнес что-то в том духе, что сестра не всегда разделяет его мнение о друзьях, и лучше ей не знать то, что ее огорчит. Вова не понял, что это значит, но согласился.
От всех прочих персонажей дяди-Яшиной жизни Тимур отличался редкой проницательностью. Летом сорок первого он первым понял, что надо уезжать. Вова сидел на подоконнике, листал журнал «Нива» и слышал, как Тимур втолковывает дяде Яше, что скоро будет эвакуация.
— Медлить нельзя, Яш. Только не в этот раз. Бери в охапку сестру и Вовку и езжай, куда разрешат.
— Так она и поедет, — иронически возразил дядя Яша. — А кто тогда будет обличать старый режим?
— Тебе бы все шуточки шутить, а дело серьезное. Допрыгаешься как-нибудь.
— Война скоро кончится.
— А я слышал другое. Ты что, не видишь, сколько людей понабежало в город? От чего, по-твоему, они бегут?
Дядя Яша глотнул чай из большой кружки и угрюмо посмотрел на Тимура.
— Война наступает, Яш, мы уже никуда от нее не денемся. У тебя-то белый билет, но…
— Будешь упрекать? Да я первым понесся записываться на фронт, пять военкоматов оббежал, не берут!
— Кто тебя упрекает, я? Яша, я вообще о другом. Юрку помнишь? Пашу, Кольку Радищева? Все на фронте. На Юрку похоронка пришла на той неделе… Не кончится эта война за месяц. Боюсь, даже за год не кончится. Я и сам здесь сижу и с тобой разговариваю только потому, что завод меня отвоевал. У них, видите ли, есть бронь на специалистов… Говорю тебе, надо ехать. Отправь хотя бы Вовку.
— И что он, поедет один неизвестно куда?
— Езжай с ним.
— Сестра не пустит.
— Яш, ну что ты как маленький! Я тебя по-человечески прошу: придумай что-нибудь. Давай устрою тебя к нам на Кирзавод, там есть какая-то труппа. Получишь приписку к заводу — будет тебе билет в эвакуацию.
— А ты что, здесь останешься? Я тогда не поеду.
— Болван! — воскликнул Тимур в сердцах. — Какой болван! Красивый жест решил сделать? Прошло время для жестов, дурик!
Так они спорили до пены у рта. Наконец Тимур одержал победу. Задним числом дядю Яшу приписали к Кировскому заводу. Как и ожидалось, мать была против: во-первых, она не одобряла авантюры с заводом, во-вторых, не хотела бросать диспетчерскую. Упрямилась больше месяца, пока в сентябре не начались долгие и страшные артобстрелы, а потом и перебои с продовольствием. Линия фронта сдвинулась к Петергофу, и по городу прокатилась паника. Ходили слухи, что со дня на день немцы вступят в город. Как-то ранним утром Фролов застал мать у окна на кухне: она стояла у открытой форточки и смотрела за стекло. Улицу заволокло дымом, и в предрассветной синеватой темноте было видно, как вдалеке полыхают рыжие пожары.
— Вова, собери вещи, — отрывисто сказала мать. Это звучало так, будто идея эвакуации только что впервые пришла ей в голову.