Даша Почекуева – Квартира (страница 42)

Насчет себя Вова тоже не обманывался. Они с дядей Яшей были похожи. Не во всем, конечно, но в этом — точно. С самого рождения Вова инстинктивно ощущал их сходство, не выраженное ни в словах, ни в действиях. Так кошка узнает другую кошку среди собак.

Потом, когда мать все узнала, она, конечно, заявила, что Вова заблуждается. Вова не мог родиться с таким противоестественным чувством — нет, он лишь попал под дурное влияние дяди Яши.

Мать путала причину и следствие: думала, что общее свойство натуры рождается из душевной близости. Но все было наоборот — душевная близость появилась на свет, подкрепленная общим свойством. Дядя Яша потому и стал для Вовы отцом — потому что он один хоть в чем-то с ним совпадал. Он один знал, каково это — родиться белой вороной. И только он нес подобную ношу не сгибаясь, не считал ее странной, противной и неугодной людскому роду.

В сорок пятом году война кончилась. Часть Кировского завода еще оставалась в Челябинске, но Фроловы решили вернуться в Ленинград. И снова им повезло так, как мало кому везло. Вернувшись в Ленинград, они обнаружили, что оба дома — и материн, и дяди-Яшин — устояли при бомбардировках, да еще и в брошенное жилье никто не успел въехать.

Где-то в глубине души Вова наивно надеялся, что с возвращением в Ленинград жизнь войдет в прежнее русло и все станет по-прежнему. Мать и дядя Яша помирятся. В дяди-Яшину комнату вернутся беззаботные гости. По улицам снова будут порхать девушки в легких платьях, а со сцены будет греметь фокстрот. Но первые пару недель в Ленинграде дали понять, что жизнь изменилась бесповоротно и ничего уже не будет как раньше.

Город обмелел и съежился; тут и там стояли разбомбленные дома с обугленными глазницами окон. Во дворах лежали куски разбитых печей и сколотая взрывами лепнина. Улицы стали напоминать улыбки с выбитыми зубами. Бесчисленные полчища друзей дяди Яши куда-то запропастились. Кто-то умер в блокаду, кто-то ушел на фронт и не вернулся, кого-то эвакуировали далеко на восток. Дяди-Яшины пластинки больше не продавались, да и концертов не было. Он все еще отыскивал какие-то халтурки, но с каждым днем это давалось ему все труднее. Всего за пару недель вид у него стал потрепанный: глаза ввалились в череп, а на могучем лбу, вечно собранном в гармошку, прорезались длинные мор-щины.

Да, в послевоенном Ленинграде найти работу оказалось непросто, но дело было не только в работе. Что-то треснуло в самом мироздании, Вова это чувствовал. Однажды вечером в квартире Фроловых раздался звонок. Вова открыл дверь и увидел Тимура на лестничной клетке. Тимур стоял, сунув руки в карманы пиджака. За те годы, что они не виделись, он постарел и осунулся, но сохранил осанку и настороженное выражение лица.

— А, Вовка, — сказал Тимур, — я надеялся, что тебя встречу. Надо же, какой видный парень вымахал. Помнишь меня?

Вова кивнул.

— Как ты? Как мама? Живы-здоровы?

— Да, все хорошо. А у вас?

— И я цел, как видишь… Слушай, а что с Яшей? Давно с ним виделся?

— Дня четыре назад.

За спиной у Вовы скрипнули половицы. Не оборачиваясь, он почти физически почувствовал приближение матери: как она подошла, как остановилась, как вытянула шею, разглядывая гостя на пороге.

— Добрый вечер, — поздоровался с ней Тимур.

— Вы кто? — спросила мать.

— Знакомый вашего брата. Пришел узнать, все ли с ним в порядке.

Мать обвела Тимура неприязненным взглядом. В комнате громко заревела двухлетняя Катька. Мать оглянулась на комнату и сказала:

— Не приходите сюда.

С этими словами она потянулась вперед, оттеснила сына и закрыла дверь. Затем, бормоча себе под нос: «Совсем с ума посходили», ушла успокаивать Катьку.

Вова остался в коридоре. Он встал на цыпочки и посмотрел в глазок: Тимур спускался по лестнице. Еле слышно щелкнув замком, Вова выскочил из квартиры и понесся за ним.

— Постойте! Погодите, пожалуйста!

Тимур остановился на нижней ступеньке. Вова налетел на него и чуть не сбил с ног.

— Что случилось с дядей Яшей?

— Чтоб я знал. Он мне дверь не открывает.

— А давно?

— Да уж недели три. Я приходил раз пять, все без толку.

— А соседи что говорят?

Тимур пожал плечами, и Вова догадался, в чем дело: видимо, Тимур постеснялся беспокоить соседей, дабы не нарваться на ту же реакцию, что у матери.

— Ладно, — сказал Вова. — Идемте вместе.

До дома дяди Яши идти было две минуты. Они поднялись на третий этаж и позвонили в звонок — никто не открыл. Тогда Вова осмелел и позвонил в соседний звонок, принадлежавший ворчливому деду. Дед открыл и тут же разразился проклятиями, адресованными всей ленинградской молодежи.

Пока дед распинался, Тимур заглядывал ему за спину. Вдруг хлопнула дверь, и дядя Яша появился в коридоре. Он был закутан в длинный халат, волосы, и без того всегда всклокоченные, стояли дыбом. Оттеснив деда, он начал:

— Вовка, ты чего тут де… — но вдруг осекся, увидев Тимура.

Общими усилиями деда удалось утихомирить, и он скрылся в своей комнате, злой на весь мир. Вова тоже проскользнул в квартиру, но Тимур не сдвинулся с места.

— Нам надо поговорить.

— Вова, иди в комнату, — сказал дядя.

Вова для приличия послушался, но, едва оказавшись в комнате, прильнул к приоткрытой двери.

— Хоть бы весточку отправил, — с упреком в голосе сказал Тимур. — Я три недели тут пороги обиваю.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— Лучше иди домой.

— Наши ребята говорят, ты ни с кем не общаешься.

— Ну, значит, есть причины.

— Какие еще причины?

— Слушай, это все долгий разговор, а я не хочу тебя утомлять. И сейчас я не то чтобы в форме.

Тимур вздохнул и сказал на тон ниже:

— Я знаю про ту историю в Челябинске, Вера мне рассказала. Я на тебя не злюсь и все понимаю, только не надо от меня бегать. Давай лучше сядем и все обсудим.

— Обсудим что? Нечего нам обсуждать, живи спокойно. Тебе же будет лучше, если пойдешь домой.

Вова не понял, что это значит. Еще какое-то время они шушукались, перейдя на шепот. Потом дядя Яша закрыл дверь и зашел в комнату. У него был вид человека, который смертельно устал. Не замечая племянника, он сел в продавленное кресло, обхватил руками голову и заплакал.

Не зная, что сделать, Вова потоптался у порога. Дядя Яша плакал, уронив голову на грудь. Слезы градом катились по его лицу и терялись где-то в вороте халата. Достав из кармана безразмерный платок, он вытер глаза, но не успокоился.

Много лет спустя Вова корил себя за то, что ничего не спросил. В юные годы ему казалось, что дядя Яша оплакивает неудавшиеся отношения. Что-то у них с Тимуром не сложилось. Лет через десять, вспоминая тот случай, Вова начал думать, что Тимур здесь ни при чем — встреча с ним оказалась последней каплей. Может, дядю Яшу измучила тоска по утраченному беззаботному прошлому, которое было до войны и безвозвратно исчезло после нее.

А уже позже, в зрелые годы, Фролов почему-то счел, что дядя Яша устыдился собственной натуры. Стало казаться, что слезы, которые он лил, были слезами стыда и унижения и что такова закономерная реакция на разоблачение.

Но в тот день Вова ни о чем таком не думал — его просто парализовало видение плачущего великана. Он стоял столбом, пока дядя Яша собирался с силами. Тяжело дыша, тот высморкался в платок, кинул его на столик и сказал:

— Ты бы тоже шел домой. Нечего тебе здесь делать.

И Вова, как дурак, послушался. А мог бы остаться. Мог бы в кои-то веки поговорить по душам, не таясь и не стесняясь. Ему ведь было уже не пять и не семь, а двенадцать. В двенадцать лет уже должны быть какие-то мозги, чтобы сообразить, как поступать по совести.

Так он говорил себе следующие тридцать лет, снова и снова прокручивая в голове тот день и обжигаясь виной за бездействие. Дома его встретила мать и с порога накинулась с обвинениями. Как в тумане, он слушал монолог о Тимуре. Как это гадко и низко — идти на поводу у дяди-Яшиных дружков, и как все эти люди — Тимур отчего-то подразумевался во множественном числе — потеряли всякий стыд, раз приходят средь бела дня.

Пытаясь сбежать от нее, Вова зашел на кухню и накачал примус. Потом водрузил на него тяжелый чугунный чайник. Мать продолжала говорить, но слова теперь долетали до него запоздало. Он хорошо расслышал только последнюю фразу:

— …и чтоб ты больше не смел к нему ходить.

Сбросив оцепенение, Вова повернулся к матери.

— Ты что, шутишь?

— Нет, я последний раз тебе говорю, что запрещаю ходить к Яше. Изволь послушаться хотя бы раз! Я, в конце концов, твоя мать.

Вову захлестнула страшная обида и, не сдержавшись, он выпалил:

— Ты мне никто. Меня дядя Яша воспитал.

Вдруг мать замахнулась и влепила ему оплеуху. Это было не больно — больше унизительно. Он стоял, прижав руку к щеке, безмерно удивленный материной реакцией: еще никогда при нем она не теряла самообладания.

Всю неделю от дяди Яши не было ни слуху ни духу, и в пятницу после школы Вова решился навестить его еще раз. Он застал в коммуналке картину разгрома. Дверь в комнату была распахнута, внутри царил страшный бардак: на полу натоптано, книги разбросаны, ковры скручены в рулон.