Даша Пахтусова – Можно всё (страница 86)

– Слушай, я не очень хочу разговаривать… Можно мы просто постоим молча?

– No problem.

– Спасибо.

Я достаю из заднего кармана телефон и начинаю писать сообщение:

«Я все думаю, что ты про собаку сказал, когда мы говорили. Так естественно посмеялся, сказав, что это бред – покупать собаку, а не брать из приюта. «Естественно» – прекрасное слово. Мне нравится, когда о чем-то таком говорят «естественно», потому что в большинстве случаев собеседник согласится, что бы ты ни говорил, если ты искренне веришь в естественность своих слов. Печатаю тебе это из клуба. Самого большого в этом сумасшедшем городе. Столько свободы во всей этой толпе, что кажется, если собрать их всех в охапку и раскидать по миру – они обязательно передадут идею остальным. Но здесь как в московском метро, Никита. Они толкают меня как могут. Почему людям надо нажраться, чтобы быть собой? Они ведут себя, как большой хлев свиней, и правда в том, что вот они, искренние, настоящие… вырываются из своих коробок раз в ночь и пытаются выпустить весь пар. А завтра уже опять наденут маски и пойдут играть чью-то роль. Как же мне повезло этого не делать. Как же хорошо не притворяться и не врать. Что они слушают, боже мой, Никита. Это не музыка, это какая-то атомная война, направленная на уши. Зачем? Зачем?»

Я высасываю из маленькой черной трубочки оставшиеся сливки, извиняюсь перед парнем, который все это время со мной разговаривал, не обращая внимания на то, что я смотрю в телефон, и спускаюсь вниз. Обратно, в адские пляски. Я тут осталась единственной трезвой. А когда ты трезв, все пьяные начинают раздражать.

Ко мне подбегает Стейси, она уже тоже навеселе. У нее был тяжелый день. За несколько часов до этого она спрашивала у меня совета, стоит ли ей мутить со своим коллегой-греком. На данный момент они были хорошими друзьями, и было очевидно, что эта мысль пришла ей в голову от одиночества, а не потому что у нее и правда к нему чувства. Это уже пройденный урок.

– Стейси, ты же даже не хочешь его, что ты порешь. Он в два раза меньше тебя. Ну, переспишь ты с ним, уже где-то через десять минут после того, как вы начнете, поймешь, что это была плохая идея. А дальше загонишь себя в полный геморрой на работе, потому что, судя по твоим рассказам, для него это будет что-то значить. Don’t shit where you eat, помнишь?

– Да я понимаю… Я знаю… А вдруг…

– Не вдруг.

И вот сейчас она подбегает ко мне, счастливая и пьяная, в сексуальном черном корсете, который ей очень идет, и кричит мне на ухо:

– Я подцепила парня!!! Он блондин и красавчик!

– Класс!.. Погоди… А как его зовут?

– Дэвис!

Я понимаю, что это мой сумасшедший сосед, который перешел с антидепрессантов на экстази. Но Стейси так рада, что я решаюсь сообщить ей об этом только на следующий день. На ее шее уже красуется засос. Потом я узнала, что они все-таки начали встречаться и пробыли вместе целых два года.

– Я пойду на диванчиках посижу, Ась. Я готова валить домой, как будешь готова – сообщи.

– Хорошо, я тебя найду.

Я протискиваюсь через весь танцпол. Господи, как же вырядились все эти девочки! Сколько макияжа! Накладные ресницы бабочками машут мне со всех сторон. Вокруг каждой парит ореол сладких духов. Цветочки, ждущие опыления. Парад опьянения заканчивает мужик на шесте. Я улыбаюсь ему, прячусь в кафешке за соседней дверью и опять достаю телефон:

«Я, знаешь, в последнее время, когда встречаю людей, пытаюсь сразу в душу смотреть. Это не так просто, но прикольно. Вот скачет рядом со мной потный голый мужик на шесте, под сиськами татуировка, две строчки. Видно, что новая, потому что эта часть груди выбрита. Он такой смешной, пузатенький, в блестящих трусах, крутит попой, как центрифуга. И я пытаюсь представить в его пляшущем теле душу. Такой светлый луч, от головы до живота. И радуюсь, думаю: душа-то тоже танцует. Слишком много портретов. Мне кажется, я высадилась где-то на новой планете и просто не могу принять все вокруг как есть. Смотрю девственными глазами на девушек на шпильках в шортах-трусах, на парня в прозрачной майке-сеточке… А вон зататуированный пацан в кепке бейсбольной команды SF… Столько портретов, что невозможно просто. Они как будто прикалываются надо мной, честное слово. А вот прошли две девки с крашенными в яркие цвета волосами, каждая размером со слона. Они как будто по объему друг друга себе подобрали. Вот пьяный молодой парень шатается, доедая пиццу… Мне бы хотелось, чтобы ты просто рядом посидел. Потому что это какой-то пиздец, Никит. Мой жесткий диск переполнен».

Мне отсюда никуда не деться, пока Стейси не наиграется. Я убираю телефон и смотрю на парня с пиццей пристальнее. Он стоит с четырьмя бумажными тарелками в руках, на каждой по слайсу. Получилось, что тарелки чередуются с пиццей, словно один бумажно-хлебный торт.

– Эй, парень!

– М?

– Зачем тебе столько пиццы?

– Друзья меня бросили. Сказали: «Иди купи поесть», – а сами пропали.

Он сел рядом со мной. Я сразу распознала австралийский акцент. Он был красивый и высокий. Говорил немножко заумно. Было не совсем понятно, что он забыл в этом клубе в два часа ночи. Он явно не постоянный клиент таких заведений. Парень оказался донельзя образованным: успел пожить в Японии и Европе, говорил на пяти языках, даже немного на русском. Выглядел на восемнадцать, но ему было двадцать пять. Я не сказала о себе ровным счетом ничего, даже имени. И оттого с ним было весело. Когда Стейси наконец была готова валить, я стала прощаться.

– Позвони мне, – говорит. – Запиши мой номер.

– Зачем?

– Чтобы встретиться еще раз, глупенькая.

Я собиралась уезжать через два дня, а у меня еще оставался целый список дел.

– Не хочу прозвучать как сука, но, чтобы я тебе позвонила, нужен хороший повод.

– Ок, let’s see… Ты любишь летать?

– Летать люблю. Не люблю падать.

– Падать не придется. Ну, значит, полетаем.

– Ты что, пилот?

– Я учусь на пилота.

– Ну хорошо.

– Когда?

– Завтра.

– Договорились.

До меня окончательно дошло, что он не шутит, только когда мы стояли на аэродроме на следующий день вместе с его инструктором. Ребята отцепили крылья от вмонтированных в асфальт петель. Они были прикреплены железными цепями на случай ветра. Самолетики такие маленькие, что даже ветер может их снести. Смешно: пару дней назад я упомянула в разговоре с кем-то, что скучаю по самолетам, и вот я сижу на кожаном сиденье персонального самолета приглашенной звездой. Мы выехали на взлетную полосу. Я надела наушники и нажала на волшебную кнопку, которая и правда вырубила все звуки. Теперь я слышала только то, что говорили ребята:

– Итак, Даша, мы сейчас взлетим. Пока будем подниматься, пожалуйста, не разговаривай. Мы будем слушать команды с земли. Потом сможем трепаться сколько угодно.

– Без проблем. Я вот только никак пристегнуться не могу…

– Надо очень нежно тянуть. Ремень чувствительнее, чем в машине.

Инструктор пристегнул меня сам, и мы взлетели. За минуту мы воспарили птицей над моим любимым городом.

Вдоль взлетной полосы змеями бежали реки, и луна отражалась на их черных спинах голубым блеском.

Вид был и правда захватывающий. Самолет периодически довольно страшно покачивало. Мы попадали в зоны турбулентности, а в маленьком самолете они ощущаются куда сильнее, чем в пассажирском. Мне нравилось, как каждый раз сжимается все внутри. Смешно, как руки сами цепляются за переднее сиденье и дырку подстаканника. Как будто, если мы начнем падать, это меня спасет.

– Oops, it’s bumpy today. Are you doing well, Dasha?

– Oh yeah, I’m great.

– 2000 miles. 74 узла, – отчитывается Карл какой-то девушке на земле.

– Make it 2400, – отвечает женский голос. – Ok. Thank you… Damn it, I said «thank you» again.

– What’s wrong with saying «thank you»? – спрашиваю я.

– Мы говорим на той же линии, что и все пассажирские самолеты. Мое «спасибо» занимает лишнее время.

Голоса ребят в наушниках слышатся довольно тихо, но отчетливо. Я решаю снять наушники и проверить, что же происходит на самом деле. В реальности звук был таким, будто мы оказались в самом сердце огромного пчелиного роя. Я сразу надела их обратно.

Мы пролетели над Oakland Bay Bridge и теперь шли вперед, вдоль береговой линии. Я смотрела на улицы, по которым столько раз ходила, на мостики и пирсы, каждый из которых теперь хранил мои истории, мои секреты. И вот мы уже над «Алькатрасом». Я никогда не видела его с другой стороны; прямо как темная сторона луны… А вот и Голден Гейт… Миниатюрные машинки бегут по красному мосту в разные стороны, как лейкоциты и тромбоциты в венах. Такие маленькие… Всего лишь точечки. Клеточки. Сложно было представить, что внутри сидят люди, а в людях – еще один мир. Воспоминания, знания, мысли, мечты… Каждый из них так много про себя думает. Они вроде бы все такие большие существа… Но отсюда их даже не разглядеть. Как так? Что, если мы и есть лейкоциты? Просто клеточки. Бежим куда-то, потому что нам надо бежать, а думаем, что это важно. Ищем какой-то смысл, а может, его никогда и не было. Добежим, постареем, отомрем. И появятся новые. И побегут дальше. А мы станем витающей в воздухе пылью.

Как бы там ни было, в тот момент, вглядываясь в темную ночь из иллюминатора, я прощалась с любимым городом.

Глава 15

How deep is your love, или Сколько ты стоишь?