Даша Пахтусова – Можно всё (страница 84)

Я иногда думаю о важности и смысле. Да что я вру? Часто думаю. Будучи кем, я бы принес больше пользы обществу? А главное, сдалась ли ему эта моя польза вообще? Общество. Мне, если честно, вообще на него похуй – лишь бы пиццу поскорей привозили, запарился ждать.

Я тут «Браво» снова послушал, Даш. Ту, что про тебя. Последний раз под нее топал в Домодедово, когда в Ташкент к Степе летал. Иду, помнится, такой, лыблюсь… рюкзак, кеды, бодрый шаг. Я тогда будто ожил – подмигивал стюардессам, улыбался прохожим, погранцы послушно сдавались без боя. Где тот победитель и кто этот слабак в отражении? Я тухну, рвусь и покрываюсь плесенью. И Москва тут ни при чем, хоть и давит своим слабоумием. «Все я сам, – повторяю снова и снова, – все сам, заткнись».

Из приоткрытого окна нещадно хуярит ледяной ветер. Еще недавно я был с ней. Она знает, что у меня не все дома, знает, что мне здесь не место. Она все понимает, я же вижу. Вот только почему на вопрос «о чем думаешь?» я вновь отвечаю, что ни о чем? Молчим. Теперь ты знаешь больше, чем все. Не передумала?

4.45. Тем временем город умер. Пора спать. Своим поступком три года назад я наломал немало дров, о многих из которых еще даже не догадываюсь. Сложу-ка их однажды в новый костер. И чем бы он ни стал – пусть себе горит. Всем мир».

С улыбкой сочиняю ответное письмо и выкладываю в свой блог:

Привет, Никита.

Сижу в магазине Apple. Первом на свете, в Пало-Альто. Пытаюсь вытащить из старого ноутбука фотографии и видео еще с Южной Америки. Он слишком тяжелый, чтоб тащить его с собой дальше. Рядом кряхтит несчастный японец. Он явно уже проклял небеса за то, что в качестве клиента ему русской рулеткой досталась я. Народ вокруг гудит, словно взбунтовавшийся улей. И твой текст как капельница – с каждым падающим сверху словом прочищает кровь. Доставкой на дом, за которую я даже не платила. На миг я вырываюсь из своего мира и, чтобы лучше вникнуть, продолжаю читать твое письмо вслух. Японец все равно ничего не понимает. Первая версия письма была совсем другой. Ее я тоже читала вслух, еще в Сакраменто, на мягком полу. Тут очень любят ковры, а я ненавижу сидеть на стульях, так что мне на руку.

Мне нравится это выражение на английском: «I feel you».

«Я тебя чувствую». Иногда звучит лучше и уместнее, чем просто «понимаю».

«Представляешь, Даш…»

Представляю, Никит. Знаешь, у меня от непонимания другими есть свое лекарство. Когда я нахожусь не в своей тарелке, успокаиваю себя тем, что эта самая тарелка у меня хотя бы есть. Значит, я хоть знаю, кто я. И то, что в данный момент вокруг меня чужие люди, становится не так уж важно.

От лайков член не растет. И даже сиськи против гравитации вверх не поднимаются. И что бы ни говорили ученые, мы-то с тобой точно знаем. Мне вспомнилось, как мы с Лесей и Виталиком, этими «Hello, friend» ребятами, ночевали на обрыве в их маленькой тачке где-то на севере Калифорнии. Холодно, тихо. Только звезды, ветер, лес и океан. Точим гранаты, что они натырили в полях еще до нашей встречи. И что-то о тебе зашла речь. Я-то тебя меньше суток знала, а ребята с набитой рукой блогеров следили за твоими мыслями уже не первый год. И Леся в доказательство, что ты хороший парень, тогда сказала одну фразу, застрявшую в моей голове.

Она сказала:

– Даш, вот кто-кто, а уж Демин точно все про себя знает.

«Как хорошо, если так», – подумала я.

Вокруг так мало тех, кто, что там об устройстве мира, хотя бы самого себя знал бы.

От твоей идеи сбросить телик из окна вспомнила, как мы на крыше эту песню пели. Ты прикинь, там все это время была подсветка балкона! Такая неоновая, ох*енная, всех цветов радуги, стоило только в розетку воткнуть! А я не знала. Вот и остались заснятые видео в кромешной темноте. Только свечка на столе, маяк на «Алькатрасе» да полная синяя луна. «Просто синяя», – прошептал томный голос Моисеева в моей голове.

Не передумала? Нет, не передумала. Ты и сам это знал еще в тот момент, когда печатал вопрос.

Из победителя в слабака. Я знаю этот синдром. И ты знаешь, что я знаю. В отличие от тебя я каждый год возвращалась «домой» и проверяла силы этого откормленного зверя на своей шкуре. Так что поверь, когда я тебе скажу: этот город, как черная вдова, уже бежит за тобой по своей липкой паутине. Он торопится сожрать свежее мясо. И останься ты подольше – начнешь забывать, кто ты, и терять веру в себя.

Но я-то знаю, что…

Никто не отнимет у тебя плащ, Никита. Не сломает штурвал. Это твое море. И скоро Москва с ее коробками останется очень далеко за горизонтом, рассеянным пауком света в темноте. А ты с первым шумом волн забудешь, что вообще в ней был. Забудешь выкипевший суп. Забудешь дорогие машины и серость лиц прохожих. Забудешь о том, что кто-то пытался навязать тебе свои «хорошо» и «плохо» и требовал от тебя того же. Муравейник продолжит жить. Но это его история, и ты в ней всего лишь прохожий. Тебя же ждут русалки и осьминоги, пираты и портовые шлюхи, мудрецы и бомжи, которые почему-то не моются, даже когда есть возможность. Тебя, в конце концов, жду я. С бутылкой рома «Малибу» (мне плевать, что он бабский, мне нравится), без костыля и все еще с двумя глазами.

Так что попутного ветра, капитан Грустных морей. Сектор «приз» впереди. Белая комната с большим кожаным диваном, огромным баром, кучей травы и dvd-дисками, где вся твоя жизнь. Я уверена, там, наверху, твой запрос был принят.

P. S.: А дрова ломать нужно. Без дров мы на этой планете просто замерзнем.

На следующий день, пока я писала в «Coupa Cafe»[88], мне снова позвонил Никита. По традиции мы затрепались на пару часов, рассказывая, что с нами произошло за последнюю неделю. Я рассказала про Лиама, мальчишку, с которым крутила неделю роман, не очень удачный, а он про подружку брата, выступавшую в роли фотографа на его встрече с подписчиками. Эта девочка была полной противоположностью меня. С тонкими губами и анорексичной внешностью, она любила котиков, детей, готовку, домашний уют и делать селфи в зеркало. По иронии судьбы именно она забрала тогда со сцены мое пиво «Жигулевское», но я пойму это спустя пару месяцев, пересматривая видео со встречи.

– У меня тут кое-кто появился… – сообщает он мне и, меняя тон, будто объясняясь, договаривает: – Но я ее сразу предупредил, что это ненадолго и что в какой-то момент я уеду.

– Ты влюбился? – задаю я ему главный вопрос.

Никто из нас не клялся друг другу в верности. Мы были своего рода друзьями, чья дружба при нахождении на одном континенте, скорее всего, логически переросла бы в нечто большее, но, пока этого не случилось, мы продолжали жить своими жизнями. Мне было все равно, кого он трахает, покуда скучал он по мне. Одноразовые парни ничего для меня не значили тоже. Никита же был для меня светом в конце туннеля. Поэтому, по сути, мой вопрос «ты влюбился?» можно было перевести как «это серьезно? мне стоит переживать?».

– Она влюбилась… А я, как ты выражаешься, подвлюбился. Но она москвичка. Она не из нашей стаи, Даш.

«Фух! Тогда неважно!» – думаю я, и мы оба начинаем выть во всю глотку перед ноутбуками на разных континентах, да так, что все белые воротнички с ужасом оглядываются в поиске диких собак.

Глава 14

Last days in San Francisco

Запись в блоге:

10 января 2015

«Тебя никогда не было и не будет нигде, кроме здесь и сейчас».

Испытываю эту поговорку на своей шкуре каждый раз, когда пытаюсь записать историю, которая уже закончилась. Несмотря на то что происходила она со мной, к тому моменту, как я перематываю этот снятый на свои глаза фильм, чтобы превратить его в сценарий, чувствую, что это опыт уже какого-то другого человека. Потому что я – здесь и сейчас. А та девочка, несущаяся на байке босиком по Бали, затерявшаяся в пещерах Чили, танцующая в Аргентине, выкладывающая дорожки на бачке туалета в хостеле Боливии перед рабочей сменой в баре, бегущая на трассу ловить фуру до Нижнего Новгорода с фатальной тогда задачей отбить парня, приятно пустая, курящая самокрутку на крыше Питера, прыгающая с пятнадцатиметрового обрыва в воду где-то под Киевом, чудом не сломавшая при этом ноги, танцующая голой под солнцем в пустыне на Бернинг Мэне, потерянная, работающая «красивой девочкой» в подпольных корейских клубах Голливуда, немножко влюбленная, проснувшаяся вчера головой в облаках – даже это уже давно не я.

Я здесь и сейчас. Истории больше не отпечатываются на мне. Я снимаю их на глаза, записываю на бумагу и отпускаю. Я – это то, что испытываю в данный момент. А потом все исчезает.

Мой друг, мне хотелось бы рассказать тебе все истории, произошедшие со мной в Штатах за те полгода, но большие книги теперь не в моде, и нужно как-то уместиться в дозволенный размер. Поэтому прости меня за все сокращения, давай я лучше расскажу тебе хоть пару историй полностью, чем десять нарезанных на куски. Давай проведем еще один вечер в Сан-Франциско вместе…

Знаешь это выражение – «отвести душу»? Вот какую роль в моей жизни сыграла Стейси. За время обучения в Стэнфорде она успела пожить в нескольких коммунах. Непонятно, как мы умудрились ни разу с ней не пересечься раньше. Она переехала из Москвы в Америку в десять лет, при этом ее русский звучал грамотнее большинства моих знакомых. В нём законсервировались выражения, пословицы и поговорки, которые мы уже давно заменили дешевым сленгом. Оттого было приятно ее слушать.