Даша Пахтусова – Можно всё (страница 51)
И он тоже заплакал, только уже от сочувствия. А затем он сказал мне фразу, которая в тот момент меня действительно спасла:
– Никогда, слышишь, НИКОГДА в моей жизни не было так, чтобы плохой опыт не сработал потом на благо.
В блокноте он написал мне: «Remember, life does NOT suck!»[58]
И действительно. Жизнь прекрасна. А то, что все в ней связано, – это вообще чистая магия.
Крис сразу выкинул сим-карту и больше мне не отвечал. Я понимала, что он сделал это специально. Лучше рубануть сразу, чем еще долго и размеренно страдать. Второй вариант я уже пробовала. Вернувшись домой, я сразу поехала к своему другу Лису в Жуковский. Он всегда был ответственным за мой здравый смысл, за настоящую, сильную меня, которую я обычно не показываю своим парням. Мы собрали компанию друзей и уехали кататься на машине в поле, пить водку и играть в «правду или действие». Совсем скоро я буду бежать голая по прохладному асфальту на спор и смеяться. Но в тот момент, когда мы только вышли из машины и остались с ним наедине, когда наши друзья не видели меня в темноте, я впервые на памяти Лиса горько при нём заплакала.
Глава 3
Украина-мама
В то время, когда я закончила проект, как раз начались военные действия между Россией и Украиной. Разобраться, что именно там происходит, было невозможно, но одно нам повторяли безустанно: украинцы теперь ненавидят русских. Поскольку у меня всегда было много друзей в Украине, в частности музыкантов, я собрала рюкзак и отправилась туда в период военных действий, причем сразу в Карпаты, где, по словам российской общественности, меня должны были поймать и зажарить на костре бандеровцы. Как я и ожидала, по ту сторону баррикад новости были совсем другими. Сложно было поверить, что речь идет об одних и тех же событиях. Как бы то ни было, Украина-мама встретила меня с распростертыми объятиями и крепко обнимала что среди холмов Карпат, где мы прятались под проливным дождем в колыбе[59], заедая водку ледяным салом, что у Черного моря в Одессе, где мы встретили конец лета. За это время мне удалось забыть свою историю с американцем. Я накупалась во внимании любимых музыкантов, задаривших меня цветами и комплиментами, и вернулась в Москву.
Второго сентября мой поезд приехал на Киевский вокзал, а поезд Антона – на Курский. Эти два месяца он провел под соснами в серфлагере, разбитом на обрыве огромного водохранилища. Табличка на стене администрации гласила: «Место, где расцветают люди». Школа жизни там была нехилая. Помимо довольно жесткой физической нагрузки, подъемов в шесть утра и ежедневного труда ребят развивали или, по крайней мере, пытались развивать духовно. Там не существовало тех «хорошо» и «плохо», к которым привыкли городские жители. Все законы лагеря строились на энергии. Это место походило на настоящее племя со своим вожаком. На мясо и алкоголь стоял запрет, зато вот секс никто не отменял. В качестве одного из мероприятий в расписании, например, зачастую красовалась «оргия». В течение этих двух месяцев лета Антон писал мне редко, но метко, присылая видео, где ребята-иностранцы признаются мне в любви за него на всех языках. Я старалась не реагировать, чтобы не обжечься вновь.
Но настал сентябрь, и мы встретились сразу, как только смогли. В этот вечер в парке Горького выступали «The Drums». Концерт был бесплатный, и в какой-то момент вход в парк закрыли из-за количества людей. Нам было много что друг другу сказать, но, не успев толком поговорить, мы перелезли через забор и побежали к площадке. Мое сердце опять сжалось. Над небом зарядили салют. Мы оббегали зевак – скорее-скорее к сцене. Он оглядывается на меня, мы хватаемся за руки, музыканты начинают играть нашу любимую песню «Let’s go surfing» – и заветная доза самого страшного наркотика пробегает по моим венам и ударяет в мозг. Мы оба так боялись снова привязаться друг к другу, и вот эта больная зависимость опять пробивает себе дорогу.
– Я построил тебе домик на воде.
– Что?
– Вернее, не я построил, строили все. Но я спланировал его. Он стоит на железных сваях. Чтобы туда добраться, нужно плыть. Ты не поверишь, сколько раз я думал в этом доме о тебе. В нем в моей голове готовилась революция. Она еще не началась. Но было такое чувство, что кто-то рисует плакаты. Он на воде, потому что ты рыба… «Рыбы не живут без воды»[60].
– Зачем ты это делал?
– Потому что так я мог быть с тобой. Я представлял, как ты туда приедешь, увидишь дом и все поймешь.
Я не была уверена, правдивая это история или нет, и не верила до конца в существование этого дома, но по коже пробежал мороз.
– Мне страшно.
– Что случилось?
– Боюсь привязаться.
– Не ссы. Дальше уже некуда, нам обоим.
– Не хочу боли.
– Я тоже.
– Мне все время будет тебя мало.
– Меня одного?
– Нет. Тебя мало.
– Я не понимаю.
– Я захочу, чтобы ты был весь мой.
– Я и так был весь твой. Все мысли были пропитаны только тобой. Я все это заморозил на неопределенный срок.
– Нет, ты не понимаешь. Я буду ревновать, обижаться, когда ты не позвонишь, грустить, когда тебя не будет рядом… Я снова сойду с ума: эти невыносимые страдания, когда твое счастье, настроение зависят от одного человека… Я не могу.
– Главное, чтобы это было взаимно. Иначе все напрасно.
– Я чувствую, что стою над ямой и вот-вот в нее упаду. Мне снятся кошмары про тебя…
– Мы стоим за новым поворотом, а не перед ямой. Но ты не узнаешь, что тебя ждет, пока не повернешь.
На следующий день он сказал, что хочет снова быть вместе, что все переосмыслил. Я ответила, что мне нужно подумать, и отправилась домой. Я тогда опять кантовалась в квартире бабушки и дедушки, потому что сдавала свою. Правда, дедушка в этот момент был в больнице из-за того, что переел обезболивающего и отравился. У него вечно болело колено.
Глава 4
Осень потерь
Только пепел знает, что значит сгореть дотла.
Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:
не все уносимо ветром, не все метла,
широко забирая по двору, подберет.
Мой друг. Пора познакомить тебя с еще одним хорошим человеком в моей жизни. Я расскажу тебе маленькую историю про своего дедушку.
Он у меня волшебный. Знаю, так почти все говорят про своих дедушек, но тут особое дело. Мне кажется, мой интерес к тому, что творится за пределами четырех стен, появился именно благодаря ему. В детстве мы с родителями жили в одной квартире с бабушкой и дедушкой. Я просыпалась рано утром под звуки радиостанции и дедушкины слова:
– Ульяна, Анна, Три! Дельта, Кентукки, Токио!
Во всей Балашихе наш дом всегда можно было найти влегкую. У нас на крыше стоит огромная антенна-паук. Помню, как дедушка ее мастерил и устанавливал вместе с папой и дядей. Благодаря этой антенне у нас всегда был ключ от крыши, на которой я в детстве часто проводила время.
Мой дедушка – радиолюбитель. Так это и называется. Для нас, современных людей, радиостанции – это загадка. Теперь есть интернет, скайп, почта. Но еще 20 лет назад ничего этого не существовало, и единственной связью с миром, вот так, из своей комнаты, могла служить только радиостанция. С самого утра мой дедушка без устали пытался связаться со всем миром, включая самые маленькие острова где-то в Тихом или Северном Ледовитом океанах.
У каждого радиолюбителя свой позывной. Дедушкин позывной – UA3DKT. Его я выучила вместе с азбукой. Передавая свой позывной, дедушка придумывал новые и новые слова, которые начинались с этих букв.
– Uncle Able three, дельта киловатт Токио!
Еще у него стояла машина, с помощью которой можно было передавать информацию азбукой Морзе. Она нравилась мне больше всего. Я садилась к нему на коленки, и он учил меня, как передать сигнал SOS.
Наверное, настоящие взрослые запретили бы ребенку отправлять какие-то сигналы по радиосвязи. Но настоящим взрослым мой дедушка никогда не был.
Когда я поняла для себя, что не могу не путешествовать, моим самым главным и верным сторонником стал он. Он начал печатать мои заметки о путешествиях, соединяя все истории в одну, и все повторял, что пора издавать книгу. Я отвечала ему: «Еще рано».
Так вот, вернувшись домой после концерта, я проснулась в семь утра оттого, что услышала, как бабушка плачет. Обычно если она и плакала, то уж точно не в голос. А тут я действительно услышала. Я зашла в ее комнату. Она сидела, прижав трубку домашнего телефона крепко двумя руками. И среди прочих слов я услышала слово «морг». Оно ударило меня обжигающей волной по всему телу. У меня не было ни секунды, чтобы осознать это самой. Нужно было как-то успокаивать мою маленькую, хрупкую бабушку, которая всегда была мне ближе, чем мать. Ее маленькие плечи так тряслись, что я не знала, что делать. Что сказать человеку, смысл жизни которого только что исчез?
Антон приехал, чтобы поддержать меня, только на следующий вечер. В день похорон, рано утром, он ушел, сказав, что не терпит похорон и ему там не место. Нам выдали свидетельство о смерти. Есть свидетели. Они утверждают – «дедушка» и «смерть» теперь стоят на одной строчке. Я вглядываюсь в красные буквы, пытаясь понять, что они говорят. До этого момента у меня еще была надежда, что это прикол. Даже когда нам сказали выбрать гроб, я еще надеялась, что это ошибка. Но уже через час я увидела его тело. Он был ледяной и сильно пах одеколоном. Стоя у его гроба, я не могла плакать. Потому что это уже был не дедушка. Когда я отошла, чтобы забрать его фотографию и поставить в изголовье, я взглянула на его улыбающееся на снимке лицо и отчетливо поняла: в этом теле его уже нет. Он отделился. Когда его хоронили, я положила ему в руку коробочку с письмом. В нем говорилось: «Я напишу тебе книгу, деда. Обещаю».