Даша Пахтусова – Можно всё (страница 50)
Криса, к моему удивлению, везде узнавали и просили автограф. Представь ощущение: идешь ты по улице с мальчиком за ручку (когда нас никто не видел – мы ходили за руку), лижешь стаканчик мороженого, и тут подбегают девочки с горящими глазами:
– Айм сорри, ар ю эн эктор фром «Амэрикан пай»?
Пятнадцатилетняя девочка во мне просто ликовала в такие моменты. Вообще, в этом есть свой кайф – быть представителем каких-то шишек. Все смотрят на тебя поджав хвост, задают тебе вопросы, а ты, такой гордый, отвечаешь. Люди понимают, что с тобой надо общаться крайне вежливо, а то, не дай бог, ты что-то не то шишке скажешь. Переводчики обладают колоссальной силой, о которой никто даже не догадывается.
Несколько дней он ходил в футболке, на которую приклеил малярную ленту с надписью «КРЫША».
– Все русские имена, как я заметил, заканчиваются на – ша. Даша, Саша, Маша, Паша. Я решил свое имя тоже преобразить. Я буду Криша.
– Ха-ха-ха. Крыша! «Крыша» по-русски обозначает крышу дома, но это еще и группировка бандитов, которая защищает одних бандитов от других бандитов.
– О, ну все. Отныне я точно крыша!
Странное напряжение длилось между нами уже с неделю, когда он мне написал:
– Даша, мне нужна вода.
– Она у тебя в холодильнике, в номере.
– Я знаю. Но я лежу на кровати. Доставь мне воду.
– Я твой переводчик, а не твоя сука.
– А если я скажу «ну пожалуйста-пожалуйста»?
Через минуту я зашла в его номер, дошла до холодильника, вытащила воду и с демонстративным «ну вот, доволен?» лицом вручила ему бутылку. Он сидел на постели задумавшись.
– Можно я попрошу тебя кое о чем странном?
– Страннее просьбы доставить тебе бутылку?
– Да… Полежи со мной. Я хочу кое-что проверить.
Я какое-то время постояла в недоумении, затем легла к нему спиной, и он обнял меня сзади. Думаю, в этот момент нам окончательно стало понятно, что мы попали.
Меня приводило в панику, что кто-то может узнать о том, что происходит между нами. Все это походило на такое клише, что, когда я представляла, как эта картина может смотреться в глазах остальных членов съемочной группы, мне становилось дурно. Как-то раз помощница режиссера, с ухмылкой глядя мне в глаза, стала напевать: «Американ бой – уеду с тобой…» Уже этого было достаточно.
Постепенно Мартин начал замечать, что происходит между мной и Крисом. Например, что мы всегда ехали на машине вдвоем на заднем сиденье и я как бы спала у него на коленках. Или что я много времени провожу в его комнате. Он довольно громко и агрессивно высказал своё недовольство нам обоим, сказав, что из-за этой истории мы непродуктивны и что мы ставим его в дурацкое положение, будто он третий лишний. На самом деле, думаю, он просто был на таких нервах из-за своей роли, что кроме того, как обвинить в своих проблемах нас, больше обвинять было некого. Мы покивали головой и извинились, но ничего не могли с собой поделать. Мы и так не целовались, не занимались сексом и наша максимальная близость состояла в том, что как-то раз он положил свой указательный палец мне на губы, когда мы лежали напротив друг друга. К слову, это был один из самых романтичных моментов в моей жизни. Мы испытывали отчаянье, потому что никак не могли повлиять на свои чувства, и нам оставалось только еще тщательнее их скрывать. У актрисы главной роли происходила примерно такая же ситуация с оператором и режиссером. Это был ее первый фильм, и вместе мы поддерживали друг друга как могли, куря ментоловые сигареты на корточках на крыльце отеля. На том же крыльце она рассказывала мне свою суровую и оттого прекрасную историю детства, сложно было поверить, через что девушка такой неземной красоты прошла. Там же мы вместе придумывали ей новую фамилию… А теперь она звезда русского кинематографа, и Юра Дудь Обсуждает в своей передаче, настоящая ли у нее грудь. Жизнь такая смешная.
Со временем мы с Мартином придумали способ решить проблему незнания языка. Мы просто купили доску, на которой я стала писать ему текст. Я вставала туда, куда он по кадру должен был смотреть, и Мартин считывал строчки. Таким образом накалившаяся атмосфера исчезла. А вот с Крисом все становилось только хуже.
Заметка в дневнике:
25 июля 2014
Сегодня Куравлев весь день тупил и не мог запомнить свои слова, и мы сидели с Крисом в трейлере, слушая музыку. Безо всяких обниманий. Практически без заигрываний. Без слов. Мы просто смотрели друг другу в глаза и пели песни. Мне было не страшно смотреть ему в глаза, как это происходило с Антоном. После нашего совместного ужина меня тошнило от расстройства, что между нами ничего не может быть. Зайдя в номер, я заплакала от бессилия. Мне хочется схватить его, трясти, обнимать, любить. Хочется прыгнуть на него и обнять ногами. Я ушла в свою комнату, впервые за две недели не зайдя перед сном к нему, и попросила прислать мне названия песен, которые мы недавно слушали.
– Приходи – и я тебе скажу.
– Сам приходи, – ответила в сообщении я. – Я уже легла в постель.
Он пришел, лег рядом со мной поверх одеяла, и мы слушали эти песни вместе. Увидев меня в белье, он опять начал сходить с ума. Потом собрался было уходить, и тут я вспомнила, что он проиграл мне желание и должен был погладить меня по голове перед сном. Он ушел к окну, смотрел в него, потом все-таки вернулся к постели, сел и стал меня гладить. Мне кажется, он все-таки в меня влюблен. Он прислонился ко мне лбом, будто пытаясь передать свою любовь. Он сохранил себе все мои любимые песни. Он замечает каждое мое движение и слово. Сам себя сдает. Если, конечно, у него не просто такая феноменальная память, что вполне возможно. Он же актер. Но он так меня гладил… обнял мою шею одной рукой и очень нежно гладил другой, затем снова прижался ко мне лбом и приблизился лицом к лицу. Мне кажется, он был в сантиметре от моих губ, но я боялась его спугнуть и потому не открывала глаза. Играла песенка «Kings of Leon»…
В моей голове, будто в быстрой перемотке, пробежала жизнь, которую мы могли бы прожить вместе. Он гладил меня так долго, казалось, целую вечность. А на деле это были лишь семь минут песни. Потом отстранился. Я спросила: «Хочешь, я тебя обниму?» Он задумался, потом, будто приговор, озвучил тихое «yes». Я встала на коленки в одном нижнем белье. С минуту он просто стоял, будто вкопанный, и смотрел на меня, затем с выдохом вымолвил: «Jesus Christ!» – и обнял. Я поцеловала его в висок. И он ушел.
Много чего происходило в этом волшебном мире кино… Всего не описать. Скажу только, что вместе мы прожили целую жизнь.
Сначала улетел Крис. Я навсегда запомню этот момент. Мы сидели у окна в Шереметьево. За столиком «Шоколадницы». Я протянула ему свой блокнот, самую дорогую вещь. Я обвела его ладонь и пододвинула блокнот к нему:
– Напиши здесь, что хочешь. Я прочитаю это только тогда, когда в следующий раз окажусь в самолете.
Крис что-то долго вырисовывает, потом бросает ручку в сторону и смотрит в окно. Он начинает говорить, и я слышу, что его голос дрожит:
– Я не буду дальше ничего писать, потому что иначе я просто заплачу. Я скажу тебе как есть. Если бы не ты, я не представляю, что бы я здесь вообще делал. Благодаря тебе у этой поездки появился смысл, и я буду вечно тебе за это благодарен.
Он еще много чего сказал, но я оставлю это для себя. Прощаясь у «зеленого коридора», он надевает солнечные очки, чтобы никто не видел его глаза. Мы обнимаемся. Он уходит. Больше я его никогда не увижу. В блокноте он написал: «Thank you thank you thank you thank you thank you», «I can’t imagine Russia without you» и «Remember, life sucks».
До этого момента я еще предполагала, что, может быть, я все это себе придумала и мои чувства не взаимны. Но за его солнечными очками я успела увидеть слезы. Я выхожу из аэропорта, беру у первого мужика из пачки сигарету и сползаю по стеклянной стене Шереметьево.
Мы с Мартином снимались еще три дня. До шести утра каждый. И когда наконец с приходом рассвета прозвучало: «A-a-and cut. Снято», – наша жизнь оборвалась. Я вернулась в реальность.
– Ну, детка, с этого момента мы с тобой опять безработные, – сказал он, очень пристально посмотрев на меня своими голубыми глазами.
– Как мы все это переживем?
– С помощью душа.
– Что?
– С помощью душа. Когда я доигрываю роль и съемки заканчиваются, наступает самый сложный момент. Эту роль нужно отпустить. Я захожу в ванную, включаю душ и стою под водой до тех пор, пора полностью ее не смою. Знаешь, от чего умер Хит Леджер?
– От передоза таблетками.
– Ну да. А почему он употреблял таблетки, ты знаешь? Он не мог избавиться от своей роли Джокера, за которую посмертно получил «Оскар». Он готовился к роли полгода. Садился и снимал себя на камеру в своей квартире. Многие из этих кадров, снятые им самостоятельно, вошли потом в фильм. А когда съемки закончились, он не мог вернуться обратно в самого себя. Отпустить Джокера, вытравить его из себя. Самое сложное – это не отправиться в приключение. А выйти из него живым.
Прощаясь в аэропорту, я рассказала ему обо всем, что происходило между мной и Крисом, все, что мы так отчаянно пытались подавить в себе все два месяца.
– Я понятия не имел, что все так серьезно.