Даша Пахтусова – Можно всё (страница 48)

Спустя трое суток, в семь тридцать утра я постучалась в дверь родителей. Никто в России не знал, что я прилетела. Такой резкой смены выражения лица у своего отца я не видела никогда. Думаю, он ожидал увидеть на пороге дома в такое время кого угодно, от пьяницы до почтальона, только не свою блудную дочь. Сбросив вещи, я написала сначала Дашке, затем Элеонор и предложила встретиться. Они были в шоке. Уже вечером мы сидели на одной кухне и строили план дальнейших действий. От страха я бесконтрольно заливала в себя мартини. Поскольку Дашка была лучшей подругой Антона, она в точности знала, что происходит в его жизни. И оказалось, что завтра он собирался поехать ночевать к той самой кудрявой девочке.

– Моей идеей было договориться с тобой, чтобы вы вместе с ним пришли в бар и чтобы я пришла туда чуть позже.

– Дашка… Мне кажется, ты не совсем понимаешь, насколько херово ему было все эти три месяца. Он был убит. Если мы провернем план с твоим подстроенным приходом в бар, во-первых, он мне этого не простит, во-вторых, его реакция может быть вовсе не такой, как ты ожидаешь.

– И что, завтра он уже пойдет ночевать с этой Катей? Он у нее еще не ночевал?

– Насколько я знаю – нет.

– Может, не стоит тогда показываться ему вообще.

– Мне кажется, есть только один вариант, – вмешивается Элеонор. – Просто поехать к нему и поговорить. Безо всяких сюрпризов.

– Хорошо… Когда?

– Завтра утром, например.

– Нет, – говорит Дашка, – если ехать, то прямо сейчас.

По московскому времени было десять вечера. От смены часовых поясов, девятнадцатичасовой пересадки в Испании и бутылки спиртного на пустой желудок мое мандражное состояние было доведено до предела… Но ждать до утра я бы просто не смогла. Прихватив девчонок для храбрости, я села в такси и отправилась к его дому. Дашка звонила ему, мы уже придумали изощренные способы вытащить его из квартиры, но он не брал трубку. В конце концов я одна поднялась на его этаж и позвонила в дверь. Клянусь, к этому моменту мое сердце билось уже так сильно, что грудная клетка ему мешала. Дверь открыла его мама. Увидев меня, она ничуть не изменилась в лице. Как минимум никакой радости на нем не появилось.

– Здравствуйте, – выпалила я свое ненавистное слово.

– Здрасьте… – именно из-за такого «здрасьте» я его и ненавидела.

– А Антон дома?

– Антон спит.

Время было десять. За ее плечом я увидела открытую в его комнату дверь. Я уже не могла уйти.

– А вы можете его разбудить?

– Он устал. Он сейчас будет как медведь-шатун, мне не хотелось бы его беспокоить.

– Вы знаете, я летела на пяти самолетах, чтобы его увидеть, думаю, он переживет.

Она постояла еще какое-то время поджав губы, смотря на меня с ненавистью и упреком. Ей просто нечего было больше придумать.

– Ладно. Сейчас разбужу.

Я отошла подальше от двери и прижалась к стене спиной. Я слышала свой собственный пульс, он бил в ушные перепонки. И вот Антон вышел на лестничную клетку. Мне было так страшно, что его глаза действительно не будут блестеть, что я не решалась поднять голову. Боковым зрением увидев появившиеся на бетонном полу тапочки, я заговорила:

– Привет. Прости меня, пожалуйста… Я просто хотела устроить тебе сюрприз… Я не знала, что так выйдет. А потом было уже слишком поздно… И я… я…

Он сделал три резких шага и крепко обхватил меня, сжав мне ребра. Этот счастливый момент длился одну прекрасную минуту. Потому что после этого я буквально ощутила, что между нами пролегла какая-то стена из холода. Он не мог меня простить. Не мог простить, что я вообще уехала, что спала с другим, что издевалась. Ничто не было забыто.

Мы прогулялись вместе с девочками по улице, и затем он сказал, что ему пора домой. Я не знала, что делать. Весь следующий день я ждала, когда он снова выйдет на связь, он ответил к вечеру, что ему нужно подумать и все взвесить. Мы встретились спустя два дня, которые длились невыносимо долго.

Заметка в дневнике:

29 мая 2014

Он приехал ко мне домой, чтобы окончательно со мной расстаться. Вместо этого мы самозабвенно трахались двое суток подряд, ложась спать только в 8 утра. Мы снова упали в уничтожающую пучину одержимости друг другом. Никто из нас не знал, чем это все закончится. Потому что он всегда был моим, а я – его. Всегда и никогда. Целуя его губы, я любила и ненавидела их одновременно. Я понимала, что мне никогда не совладать с этим парнем. С его влиянием на меня. Я снова стала уязвимой. Моя слабость была очевидна и ему, и мне самой.

Он стоял голым на балконе, облокотившись на окно. Солнце ярко светило ему в спину. Пятый раз подряд заставил меня кончить. Несмотря на мои мольбы остановиться, он не успокоился, пока я не обмякла на его руках. Я лежала на полу, не в силах встать. Он подал мне закуренную сигарету. У меня хватило сил лишь на то, чтобы задрать ноги и положить их вдоль его тела. Он начал лениво перебирать пальцы моих ног. Он смотрел на меня спокойным довольным взглядом. Как смотрит хозяин на свою игрушку.

– Ты моя игрушка! Моя! – повторял он мне, придавив к дивану всем весом, намотав мои волосы в кулак и оттягивая голову вверх за полчаса до этого. – Только я могу с тобой играть, – он засунул свой большой палец мне в рот до конца и приглушил мой стон. – Соси…

Мне хотелось убить его, как хочется убить плохую привычку. Он слишком красив и приторно сладок, до тошноты. Хочется его уничтожить и избавиться от этой болезни. Потому что, пока он есть на этом свете, я буду стремиться к нему, как утопающий к спасательной шлюпке.

Он сильно шлепал меня, заставлял, издевался. Мои «нет, не надо», «я запрещаю тебе», «не смей» и «перестань» действовали на него как красная тряпка на быка: он только становился настырнее. И я снова превратилась в девушку. Простую девушку, которая сохнет по непростому красавчику, который должен ею обладать.

Мне жаль, что я ни с кем не смогу этим поделиться, потому что это такая же глава моей жизни, как любое место на этой земле. Я наркоманка, и теперь вернулась еще за одной дозой. Этот огонь сожрет нас обоих, потому что, к радости или к сожалению, я для него такая же наркота.

Следующий месяц между нами продолжало происходить что-то странное. Он либо был мил и добр ко мне, либо превращался в жестокого расчетливого человека. В какой-то момент, когда он игнорировал меня неделю, я перепсиховала до того, что ушла рыдать в лес с ножом, и написала, что, если он не приедет, я порежу себе руки. Антон в этот момент находился на соседней станции метро и пил с друзьями в баре. Вместо того чтобы приехать самому, он позвонил Даше Киселевой с просьбой со мной разобраться, и та вместе со своим новым парнем пыталась меня успокоить. Это было так унизительно и грустно… Я поняла, что так дальше продолжаться не может. Неважно, наделала бы я глупостей или нет, теперь я знала: он бы позволил мне умереть. В тот момент мне предложили поработать переводчиком американских актеров в кино, а ему – инструктором виндсерфинга в лагере города N. Я сказала Антону: «Реши для себя, хочешь ты быть со мной или нет. Я устала от этой нервотрепки. То я тебе нужна, то ты ведешь себя как полная скотина, поэтому пока что я лучше уеду. Только на этот раз, пожалуйста, не пиши мне каждый день. Не пиши мне вообще, потому что иначе мы все равно друг друга держим». Он согласился. И мы разъехались на бо́льшую часть лета.

Глава 2

«Профессий много, но…»[54]

Я хорошо помню этот день. На входе мне выписали пропуск, но, чтобы его получить, надо было еще и сказать какие-то кодовые слова. От этого «Мосфильм» уже показался мне волшебным. К этому моменту я прошла несколько интервью и сейчас шла на заключительное – с режиссером. Если он одобрит меня, значит, я в проекте. Я шла по коридорам, завешанным постерами фильмов, снятых на этой киностудии. Здесь были афиши, декорации и костюмы, кажется, всех советских картин, от «Вия» до «Операции «Ы». Увидев этот прекрасный мир кино за кулисами, я поняла, что, если меня не возьмут, мое сердце будет разбито. Наконец я дошла до ассистента по подбору персонала, и она проводила меня в комнату, куда должен был прийти режиссер. На огромной доске, стоящей напротив стола, за который я села, висели фотографии актеров будущего фильма с подписями имен их персонажей.

Режиссер сразу влюбил меня в себя. Это был культурнейший, приятнейший мужчина, армянин, проживающий уже больше десяти лет в Нью-Йорке. Было видно, что он свой человек, и я тоже решила вести себя как своя. Он задал мне ряд вопросов о моей стрессоустойчивости, прошлом опыте и умении подстраиваться под ситуации. Все интервью проходило на английском. Я явно произвела на него впечатление списком сфер, в которых работала, а после того как рассказала про тюрьмы, он даже снял очки и задумчиво прикусил дужку. Его решающий вопрос я не забуду никогда:

– Последний вопрос, Даша, скажите, что означает слово «douchebag»?..

– А-а-а… У нас нет идеально подходящего под это понятие слова. Мужчина, который уделяет много времени и сил своей внешности, вплоть до маникюра и кремов, а на деле ведет себя безответственно и как полный кретин. То есть, наверное, слово «придурок» было бы самой приближенной версией.

– Большое спасибо! Мы с вами свяжемся.