Даша Охоцимская – На этой планете взрослых нет (страница 2)
Тем летом мама еще заставляла меня приходить домой к десяти. Я протестовала – до этого уже три года жила отдельно, в Финляндии и Голландии, но мама отказывалась идти на компромисс. По пятницам родители уезжали на дачу, и я, сидя в кроссовках, ждала их позднего звонка, уверяла, что ложусь спать, а сама бежала на последний поезд метро, чтобы гулять до утра. Деньги пахли кремом, свобода – горячим асфальтом, маминым парфюмом и липой.
Моей третьей работой стал «Циферблат», антикафе, где я научилась делать неплохой кофе и разговорить любого. Нам платили сто рублей в час, но важнее были не деньги, а возможность находиться с такими же юными и глупыми, как я.
Мы катались на мопедах, пели под проливным дождем на концертах. Все очень разные – кто-то бросил институт на последнем курсе, кто-то жил в «Циферблате», поругавшись с родителями, кто-то принес блохастого котенка, мы назвали его Захаром и поселили дома у мамы нашего друга. Мы писали тексты, кормили собой муравьев на бульварных газонах, влюблялись друг в друга на день, танцевали – счастливые, потные, под стробоскопом в «Кризисе Жанра», пили вино из чайника и закусывали копеечными чебуреками. Про дачу и гамак я больше не вспоминала. Мы и так находились в подвешенном состоянии, нас качало из стороны в сторону. Нам все было одинаково – и по плечу, и по колено.
За пять недель до моего самолета в Берлин я пошла на концерт в парк «Музеон», и там со мной случилось то, что обычно случается по закону подлости. Я познакомилась с другом моих друзей и поняла, что домой сегодня не приду. Мы проговорили до утра и разошлись с обещанием встретиться.
На следующий день я уезжала в Петербург. Друзья, у которых я спала на диване, одели меня по погоде, выдали мужские ботинки сорок второго размера, приготовили на вечер рижский бальзам и отправили гулять.
В Петербурге выспаться не удалось. Я гуляла двое суток подряд: каталась на «шестерке» Жигулей, и в салоне, и в багажнике, танцевала босиком у Инженерного замка, встречала рассвет на крыше многоэтажки у залива. Утром я пошла топтать паркет в Эрмитаж. Ноги отказывались ходить. Окситоцин заливал глаза.
В полном забвении я вернулась обратно в Москву. Боковушка плацкарта укачивала меня, как колыбель. Мне казалось, что я одновременно смотрю кино и читаю книжку про кого-то очень похожего на меня. Это лето не кончалось, хотя должно было бы.
Если в начале лета меня пьянила свобода, а в Петербурге рижский бальзам, то теперь я еще и влюбилась. Я перестала приходить домой в десять и объяснять родителям, что происходит. Заявилась в полночь с подсолнухом и дорожным знаком «Объезд слева» под мышкой. Мама отчитала меня за нарушение комендантского часа, отчим пробурчал что-то про административный кодекс. Я не слушала их – нет никаких запретов, тем более родительских, особенно когда через пару недель все и так закончится.
Это лето дало мне все то, чего у меня не было последние три года, – я говорила, влюблялась и пела на своем языке, я вырвалась из маленького европейского города, где все затихает в девять, я чувствовала себя настоящей и молодой. Я любила места, где я училась, но в Москве со мной случилась настоящая жизнь, пусть даже на пару месяцев. И мне ужасно не хотелось уезжать.
На визу в Германию я фотографировалась с траурным лицом, я хоронила это лето. Я призналась мальчику, что я в него влюбилась, а еще что через неделю я буду жить в Берлине и не знаю, останусь ли там. Я впервые призналась в любви, и это оказалось взаимно. Мы договорились, что никто никому ничего не должен. Конечно, мы все уже влюблялись за это лето, но в этот раз как будто по-настоящему.
Самолет вез меня в неизвестность – я летела в город, где знала только двух человек: своего начальника и приятеля Женю, обещавшего приютить меня на ночь. Если бы на паспортном контроле меня спросили: «Цель поездки?», я бы ответила, что еду за собой. Ни мама, ни бабушка толком не доверяли мне, ограждали от поздних вечеринок, создавали правила, которые нельзя нарушать, давали советы, подкармливали. После детства в Москве и трех лет в небольших университетских городках, где из развлечений только тихие пьянки, учебные проекты и спортивные эстафеты, я соглашалась на Берлин с восторгом и неуверенностью, потому что там меня точно ждут соблазны, безденежье и, скорее всего, одиночество. Мой отъезд казался мне авантюрой, на которую легко можно согласиться только в двадцать один год.
Провожая меня в аэропорт, мама сохраняла привычное хладнокровие, как будто ей все равно, коротко прижала к себе на прощание, мол, иди, что стоишь, а бабушка сжимала мои плечи и все повторяла: «Сашенька, ну как же ты там будешь совсем одна, ты же там никого не знаешь». Мама отпускала меня в Берлин, как собаку отпускают с поводка в лес, не заблудится и, если что, – найдет дорогу домой. Бабушка смотрела на меня неуверенно, будто я одна иду в Изумрудный город и при себе у меня только чуть-чуть мозгов и немного смелости. Свое сердце я оставляла в Москве, с ними. Я уезжала в Берлин, чтобы убедить маму, что пусть я и убегаю в лес, но возвращаться не хочу. Возможно, мне нужно одичать, и я попробую прожить без их опеки, хотя и не смогу прожить без их любви.
Полицейский ни о чем меня не спросил и вернул мне паспорт. «Проходите». Я забрала свой тяжеленный чемодан с ленты, вышла из дверей аэропорта и оказалась там, где уже бывала трижды – в новом городе, одна.
II
Утром я поехала на Александр-платц забирать ключи от квартиры, которую я сняла на первый месяц. Мы договорились встретиться с моим новым соседом Паулем под «Часами мира» в двенадцать, но кроме меня, я насчитала на площади еще трех девочек с чемоданами, а все взрослые мужчины с темными волосами в радиусе километра могли оказаться Паулем. Я подошла к парню, курившему неподалеку, и сделала жест, которым просят зажигалку. Он посмотрел на меня, на мой чемодан, затушил сигарету об асфальт и спросил:
«Ты – Саша?»
От неожиданности я потеряла голос, поэтому кивнула.
Его лицо осветилось улыбкой. «А, ну супер, – сказал он. – Я – Пауль».
«О, а я тебе как раз пишу в мессенджере».
«А у меня вот», – сказал Пауль и достал кнопочный телефон.
Он повел за собой в сторону девятиэтажек, от московских они отличались только плиточной облицовкой. Мы прошли во дворы с гаражами-ракушками и оказались как будто бы не в центре Берлина, а в спальном районе. Мы вошли в подъезд одного из таких домов, в нос ударил знакомый запах линолеума, дерматиновых дверей и дешевой краски для стен. Как и в Москве, они тоже были выкрашены в цвет влюбленной жабы.
За первую неделю мы успели подружиться. Он рассказал, что ему двадцать семь, родился в Берлине – как оказалось, коренных берлинцев в городе живет немного. По воскресеньям он ездил на обед к родителям, живущим в небольшом доме на границе с городом, недалеко от аэропорта Шенефельд. В эту квартиру он переехал лет шесть назад, чтобы наконец-то начать самостоятельную жизнь.
Пауль на долгое время стал единственным человеком в моем окружении, который не работал в офисе – закончил училище на механика и посменно работал на фабрике, собирал какие-то батареи. К креативному классу он относился скорее с недоумением, не понимая, зачем девушка из Москвы поехала в другую страну работать за пятьсот евро в месяц в каком-то кинопродакшене.
Как-то раз он не выдержал и спросил – для чего мне это нужно? «Неужели в Москве нет компаний, где можно зарабатывать больше? Тебя не пугают сложности или то, что ты будешь одна?» Я оторопела от бестактности и точности его вопросов и ответила, что, конечно, это все авантюра, но когда еще, если не в двадцать один, разбивать коленки о первые трудности вместо того, чтобы спать в наколенниках под родительским крылом. Я оказалась в Берлине, потому что дала себе обещание поехать куда угодно и ни от чего не отказываться, посмотреть, как живут другие люди, понять, чего я хочу, что могу. В Москву всегда можно вернуться, но я не хочу жить, чувствуя, как мою талию оттягивает страховочный трос.
Я спросила его, жил ли он когда-нибудь в другом городе. Он сжал губы и покачал головой.
«Домой пошли, сегодня „Герта“ играет».
Первый переезд – это прыжок в воду, когда не умеешь плавать. Я очень часто слышала от немецких коллег выражение