Даша Охоцимская – На этой планете взрослых нет (страница 1)
Даша Охоцимская
На этой планете взрослых нет
© Даша Охоцимская, 2026
© ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Individuum®
© Максим Балабин, фотография на обложке
Памяти моей бабули, Гали
Часть первая
1
В первый раз это началось зимой, когда спустя много лет молчания отец вместо «привет» написал: «Свечку поставишь за меня? Я твоей матери говорил, чтобы на моих похоронах играл Led Zeppelin». Я позвонила маме и дрожащим голосом спросила, что ему сказать. На что она спокойно ответила: «А кто ему сказал, что мы будем его хоронить?»
Я представила себе, как отпрашиваюсь с работы по туманным семейным обстоятельствам, детали которых в европейском стартапе лучше не озвучивать. Мой начальник понимающе кивнет головой и скажет: «Конечно». Сутки я проведу в дороге из Берлина в Москву, чтобы найти его – где? Ни адреса, ни его новой фамилии, которую, кажется, он недавно менял в последнем браке, ни места работы я не знаю. Я даже не знаю, на каком кладбище лежат наши родственники. И с какой именно песни Led Zeppelin мне надо будет начать.
Я звонила отцу несколько раз, но вместо его голоса, который мог бы меня успокоить, слышала только длинные гудки. Спустя два дня он прислал фото спортивного велосипеда: «Купил вчера. Когда приедешь, покатаемся?»
Ни слова о Led Zeppelin. Как будто бы мне это приснилось.
В середине рабочего дня я вышла из офиса до ближайшей аптеки. Последние пару недель были наполнены тошнотой, волнением и недосыпом, как будто в день перед экзаменом мне надо с утра съесть несколько холодных яиц, сваренных вкрутую. Согласно гороскопу, я знаю ответы на все вопросы. Согласно календарю, у меня задержка уже седьмой день. Районная терапевтка, слушая мои сбивчивые жалобы, задумчиво нахмурилась и велела провериться на ковид и на беременность.
Пока я бродила между стеллажами в поисках нужной полки, телефон завибрировал. Мне пришло голосовое сообщение от моего двоюродного брата Гриши.
«Саша, привет. Слушай, у меня плохие новости. Мне только что звонила моя мама, и она сказала, что… твой папа, он, кажется, умирает. Лежит в больнице, там все плохо. Может, тебе дать ее номер, чтобы ты могла с ним попрощаться?»
Я подняла глаза и взяла два теста.
«Давай, спасибо».
Пока касса самообслуживания печатала чек, я подумала, что мой отец заигрывал со смертью, как с очередной понравившейся женщиной. До этого он мог очаровать практически любую – от будущей жены до судьи на собственном разводе, от проводницы поезда до случайной соседки по столику в кафе. Жизнь без присутствия смерти казалась ему пресной. Он уходил в горы с минимумом снаряжения, катался по шоссе на велосипеде, ломая себе руки и ребра, запирался в квартире с бутылкой водки, зная, что какая-нибудь из очарованных им женщин обязательно придет, чтобы в очередной раз его спасти.
Спустя несколько звонков оказалось, что отец не в районной больнице, а в частном подмосковном рехабе за высоким забором, где не работает двадцать седьмая статья Конституции. А еще – что он уже почти здоров, весел и просится на волю.
Тошнота отступила. Тесты на ковид и на беременность оказались отрицательными.
Я написала отцу: «Ты когда-нибудь был у деда на кладбище?»
Он долго печатал, но прислал только: «Никогда там не был, но примерно знаю». Телефон снова завибрировал. Я сняла трубку. Отец сказал, что не знает, почему за двадцать лет ни разу к нему не съездил. «Сначала в горах был, потом попал в аварию. Не пускает меня туда что-то, хотя они оба снятся мне, и отец, и мать».
«Давай съездим к нему и поговорим с ним. Думаю, что он нас услышит и простит».
В мае я прилетела в Москву и предложила отцу встретиться, но не чтобы покататься на велосипеде и даже не чтобы поесть мороженого в парке Горького, как в детстве. «Мы ему обещали, – написала я. – Ты ему обещал». Отец нехотя согласился на кладбище. Мы сели в поезд, вверх до конечной. По зеленой ветке ходили только старые, самые шумные поезда, и мы, перекрикивая грохот, выясняли, чем каждый из нас занимается и чем живет.
Вслушиваясь в обрывки слов, я посмотрела на его жилистые, темные от солнца руки, свободные от обязательств, и вспомнила, что ровно девять лет назад я ждала отца у станции метро «Третьяковская».
Тогда отец тоже выглядел веселым, много курил, приехал на велосипеде. Почти сразу он объявил, что на прошлой неделе снова был в загсе, потряс правой ладонью с широким серебряным кольцом на безымянном. «Это в пятый или в шестой? – поинтересовалась я. – Со счету сбилась уже». Ее звали Полина. И, кажется, это все-таки была пятая папина жена.
«Я послезавтра уезжаю».
«Куда?»
«В Малайзию», – сказал он и посмотрел на меня как будто в ожидании реакции.
Я опустила взгляд. «Когда теперь увидимся?»
«Не знаю… Может быть, никогда».
Это «никогда» вспыхнуло во мне, как будто он сказал, что кто-то умер. Вот он сидит передо мой, трясет короткими, слегка кудрявыми волосами, выглядит спокойным, почти счастливым. И говорит, что, возможно, мы видимся в последний раз.
Глядя на асфальт, я представила себе игровой автомат, показывающий правильные слова в такой ситуации, и дернула за рукоятку.
«Какого черта, папа?»
Нет, не то.
«Я люблю тебя?»
Да, но не сейчас.
«Зачем тебе уезжать?» – сказала я вслух.
«Понимаешь ли, детка, – так отец говорил мне, только когда вставал на место человека, знающего, как лучше, – ну не могу я здесь. Не мое это все, хоть и я люблю». Он указал подбородком на площадь и станцию метро. «Скучно мне… А там яхту купим, уже выбрали».
Я молчала.
«Свободы хочу».
Он торопился и старался незаметно поглядывать на часы, но и мне тоже было пора идти. Мы обнялись на прощание. Я села в машину к другу, выкрутила радио погромче и только тогда заплакала. Бабушка в этот день отмечала юбилей, мне предстояло ехать за цветами, идти за вином, резать салаты. В голове звенело – никогда. Никогда. Ни-ког-да. Как это вообще возможно?
Дома, уже в середине застолья, я шепнула маме, что отец уезжает. «Ну и пусть едет», – сказала мама, слегка качнув головой в сторону.
«Но он сказал, что мы, возможно, никогда не увидимся», – я заплетала бахрому скатерти в косички.
«Да он всегда так говорил, – ответила мама. – И ничего. Возвращался».
I
«Ваш паспорт, пожалуйста, и чемодан на ленту». На красном табло высветилось «26.4». Чтобы не платить за перевес, я поддержала чемодан коленкой – вышло дрожащих двадцать три. Девушка за стойкой посмотрела на меня, хмыкнула и наклеила бирку на ручку.
«Выход 17А. Приятного полета».
Через три часа двадцать минут я окажусь в берлинском аэропорту Тегель и начну жизнь в городе, где даже ни разу не бывала. Когда-то я собиралась поехать туда автостопом, пока жила год по обмену в Нидерландах, но не успела. Месяц назад я подписала контракт на практику в кинокомпании и получила рабочую визу на полгода.
Самолет кряхтел и гудел, щелкали ремни безопасности, пассажиры занимали места. Я прижалась лбом к пластику иллюминатора. Это уже третий раз, когда я переезжаю в новую страну и начинаю все сначала. И почему-то в этот раз уже не так страшно.
Уезжать мне не хотелось. В Москве, где я толком после школы никогда и не жила, я оставляла лучшее лето в моей жизни – первую настоящую влюбленность длиной в пять недель, три работы, ощущение легкости, свободы и разрешенной глупости.
На первую работу я вставала к пяти утра – сортировала вещи в подсобке магазина, наклеивала цены, общалась с угрюмыми коллегами. К трем часам моя смена заканчивалась. Я шла в частный университет, где получила место дежурного секретаря, и бессовестно засыпала у всех на виду. Меня пересадили вглубь офиса и дали стол с видом на электрички Курского направления. От меня ждали заполненных отчетов и ведомостей, но вместо этого я смотрела на проезжающие поезда и в полусне представляла, как еду на дачу, ем черешню и качаюсь в гамаке. Электрички уезжали без меня. Я утопала в офисном кресле.
Вечером я гуляла по июньской Москве, и времени на сон уже не оставалось. Город нагревался до +35, ночью спасала прохлада. Я возвращалась в торговый зал, где не работали кондиционеры. Уговорить себя проснуться в пять утра, чтобы пойти сортировать вещи за 152 рубля в час, становилось все сложнее. Из-за жары сотрудники магазина начали увольняться. Я понимала их, один час лета стоит намного дороже 152 рублей. Работать стало некому, меня поставили на кассу. Как в тумане я пробила последние вещи с несуществующей скидкой и уволилась сама.
Родители молча уехали на дачу. Я купила черешни, пошла в университет, открыла Excel и задремала.
Мне предложили работать по субботам. Я бродила по пустым аудиториям, как кот, загорала, лежа на столе, читала книжки и гуляла по Берлину на Google Street View, чтобы чуть-чуть привыкнуть к городу, который вот-вот станет моим новым домом. Но самое главное – у меня появилось чувство, что у меня есть первая, настоящая работа и за нее платят настоящие деньги.
Получив первую зарплату, я купила в студенческом кафе кофе и морковный торт. «Гамак – это, конечно, хорошо, – подумала я, – но морковный пирог на первую зарплату намного круче». Я отламывала по пористому сладкому кусочку с кремом и понимала, что теперь я вроде как взрослая. Вчера я ела гречку с тунцом, а сегодня у меня есть деньги, и вот они пахнут сладким кремом, бисквитом и грецким орехом.