Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 9)

— О, смотрю, вы уже пообвыклись, — раздалось за дверью, а потом отец-и-мать Рена толкнули её плечом и вошли в комнату. — Мы-то с моей по первости так же лаялись.

— Да мы и сейчас не хуже лаемся, — вставила материна половина и залилась визгливым смехом. Эйке, в последнее время привыкшей к виду этого дисгармоничного существа, вдруг снова стало жутко. Неужели и ей суждено стать такой? Впрочем, что хуже — быть такой или вообще не быть?

Она ведь помнила, что слышала его мысли.

— Нам-то тоже сначала тяжко было, — продолжала отцова половина, — а ничего, живём потихоньку. Делать-то нечего.

— Ты его-то не бойся, затыкай, если что, — добавила материна, обращаясь, по всей видимости, к Эйке. — Одну вон уморил уже…

— Да тихо ты, дура! — прикрикнула отцова. — Не напоминай!

Оба вдруг глухо замолчали, развернулись, колыхая телом то в правую, то в левую сторону, и утопали из комнаты. Дверь тяжело прикрылась за ними, укутывая комнату в тишину. Эйке и Рен молчали тоже, и голову ломило — так сильно она старалась скрыть от него свои мысли.

Она вторглась в его сознание с неожиданной яростью, вытряхивала, выворачивала, рылась в нём, обшаривая каждый угол. Он даже не мог сопротивляться — она подавила его мощью своего гнева. Слишком долго он был слаб, а она сильна, и эту разницу ему не удалось выправить в свою пользу даже за все эти дни, пока он нашёптывал ей, что ей ничего больше не нужно делать, он позаботится обо всём сам. Сознание Эйке дремало в глубине их тела в блаженном полусне — но сегодня пришло ей время проснуться.

Она помнила, что она слышала: и это была не чётко сформулированная мысленная речь, а чувство, охватившее его всего, как зверя, жадное, безжалостное желание жизни. Он не хотел сливаться с ней. Он хотел поглотить её. Он хотел остаться единственным господином двух их ног и двух рук.

И, шарясь по его памяти, точно по склепу всего сокрытого от неё, Эйке слышала, и видела, и узнавала множество ещё и других вещей. Язвы, болью разъедающие тело, сестра кричит в голове «Ненавижу! Ненавижу!», потом — его слияние с сестрой, первые касания робких тел. И совсем давнее, хрупкое от времени — какая-то незнакомая личинка с густыми золотыми волосами, блестят, золотятся колечки кудрей из погребальной ямы…

Но тут в Рене проснулись силы сопротивляться, и он вытолкнул Эйке из своего ума. Их тело корчилось в постели, тяжело дыша после этой мысленной борьбы.

— На самом деле я этого не хотел, — выговорил наконец Рен вслух. Оба напряжённо оберегали свои сознания от вмешательства. — Не сознательно.

Эйке зло молчала.

— Хорошо, я скажу тебе правду, хочешь? Видишь ли, очень сложно быть старшим сыном в такой семье, как моя. Конечно, они не поверяли мне горестей своего союза, но я рос, наблюдал и многое начинал понимать сам. Что должно происходить при слиянии, отчего оно возникает? Доподлинно никому не известно, но я думаю вот как: если избран тобой человек случайный, а не тот, с кем ты рос вместе и кого знал ещё личинкой, к кому ты притёрся ещё раньше слияния всеми углами не тела, но характера, то в итоге почти неизбежно один подавит собой другого. Двое станут одним, но не чем-то новым. Это будет один из них под новым именем, только и всего. Говорю «почти», потому что вырос уже со знанием, что есть и исключения. Отец-и-мать не смогли подавить друг друга. Ни один из них не оказался ни сильнее, ни слабее другого — и с тех пор так они и живут в беспрестанной борьбе.

Эйке смотрела их глазами в низкий подкопчённый потолок. Было темно и пусто.

— Всей моей теории сами они не знали, — продолжал Рен, — но, надо отдать им должное, они приложили много усилий, чтобы я не повторил их судьбу. Давно известно в народе, что лучшие пары для слияния — это те, кто крепко привязался ещё будучи личинками, и потому отец-и-мать нашли мне подружку.

— Ту, с золотыми волосами? — подала голос Эйке — не столько из любопытства, сколько из желания уязвить, напомнить, сколько потаённого она теперь знает о нём.

— Да, — почти равнодушно выронил Рен. — Я и впрямь был к ней привязан, она, кажется, платила мне тем же. И она тоже любила лазать по деревьям — правда, однажды ветка оказалась слишком тонкой… После этого я и думать забыл о слиянии, пока окончательно не вошёл в возраст. Отец-и-мать волновались, что это перестало меня волновать, ругали, что тлетворно влияю на брата… Они сами подыскали мне пару. Твоя сестра была в такой же спешке — твои отцемать давили на неё не меньше, а то и больше. Удивительно думать, насколько самые странные и самые обычные особи похожи друг на друга… После слияния мы обнаружили, что категорически не сходимся характерами.

— Говори до конца, — прошипела Эйке, успевшая много мутного всколыхнуть в его душе. Рен подчинился с подозрительным послушанием.

— В какой-то момент мне показалось, что это будет она. То есть что это она… подавит меня. Поэтому я стал давить сам. В конце концов она не выдержала этого — что было дальше, ты знаешь.

— Ты и меня хотел подавить, — это не было вопросом.

— А ты так страстно хотела спасти меня — что же ты теперь заупрямилась? Ты была моим единственным шансом на жизнь — конечно, я цеплялся за него как мог. И я говорю не только о жизни тела. Личность тоже живёт и совсем не хочет умирать. А что есть даже то правильное, идеальное слияние, воспеваемое в книгах и преданиях, как не смерть личности?

— Ах, вот теперь ты философию развёл, — насмешливо протянули за дверью, и в комнату скакнул Илмо с мокрой тряпкой в руке: видимо, он мыл пол за стеной. — Развести- то всякий может. А вот если б ты и жил по ней, глядишь, не загубил бы напрасно столько жизней.

— Каких ещё жизней? — взвился Рен, чуть не ударив их тело о стену. — Что ты мелешь?

— Не отпирайся. Ты сам знаешь, что в смерти Эйлы виноват ты. — Так вот как её звали, ошарашенно вспомнила Эйке. Эйла. Точно. И не дико ли, что она, её сестра, забыла это имя, а какой-то чужой мальчишка помнит до сих пор? — И эту девчонку ты загубил тоже, и себя заодно. Разве то, что у вас теперь будет, — жизнь?

— Послушай, — очень медленно начал Рен, и их сердце забилось быстрей от его гнева. — В правоте своей философии я убеждён до сих пор, но если бы все жили, исходя из неё, то прервался бы род человеческий. Как ни крути, слияние необходимо, чтобы откладывались яйца, а из них выводились новые личинки, которым суждено повторить этот цикл. Это сейчас ты такой умный. Поглядим, как ты запоёшь, когда приблизишься к возрасту слияния.

— Ну, уж я ни за что не стану таким, как ты, — Илмо тряхнул головой, и волосы разметались по его щеке. — Я никогда ни с кем не сольюсь!

— Поглядим, — повторил Рен ему в спину, прежде чем закрылась дверь.

А Эйке снова вспомнила то воспоминание, которое нашёл и распотрошил в ней Рен в первую ночь после их слияния. Илмо тогда подошёл к ней и предупредил: «Ты ещё можешь отказаться. Лучше беги. Иначе каждый миг своей жизни будешь сожалеть о том, что не послушала меня». В ответ она ударила его с такой силой, что заболел кулак, прилетевший в какую-то из крепких костей его жилистого тела.

Теперь-то она знала, что он имел в виду. Она лежала в их теле, в их постели, а перед ней расстилалась бесконечная жизнь, полная бесконечных страданий. Эйке не позволила слезам зародиться в уголках их глаз, чтобы Рен не узнал о её боли.

— Значит, будем жить, как твои отец-и-мать.

— Ну уж нет, — горечь, которой был исполнен голос Рена, сводила им горло. — Думаешь, я не видел, как на них смотрят все остальные? Все, кто нормальные? Они изгои, живущие на отшибе, чудовище с двумя душами в одном теле. Я не желаю так жить.

Эйке тоже охватила горечь, когда она вспомнила, что и впрямь была о них такого мнения. Не чудовище — пожалуй, просто настораживающее существо, рядом с которым неуютно, будто можешь заразиться его безумием. Что ж, именно это в конце концов с ней и произошло.

— Тогда мы будем притворяться, — сказала Эйке и решительно подняла их тело с постели. Пол под обеими ногами ощущался надёжным и твёрдым. — Тебе ведь это не впервой.

Прошедшие несколько лет Эйке, как и предсказывал ей Илмо когда-то, существовала в беспрерывном страдании. Она не знала, что было ей более ненавистно — необходимость лгать всем, кроме семьи Рена, или его постоянная близость в том теле, что они делили. И то, и другое выжимало её досуха, а ведь приходилось ещё и помогать отцу-и-матери Рена с хозяйством, и работать в поле… Сознание Рена в такие минуты обычно проваливалось куда-то в забытьё, оставляя её наедине с тягостным трудом. Зато тогда она могла наконец по душам поговорить с Илмо.

Этот мальчик-личинка, которого она когда-то, глупая, так ненавидела, теперь сделался её единственным другом, и ему одному она могла выплакать своё горе. Он год как вошёл в нужный возраст и уже мог спариться, но по- прежнему не выказывал к этому ни малейшего желания. И его отца-и-мать, и Эйке это пока особенно не волновало — ещё немного, думали они, и эта дурь выйдет у него из головы. Рена это, напротив, бесило неимоверно.

— Вот скажи, — обычно отвечал ему Илмо, — ты же не будешь отрицать, что живётся тебе не очень-то хорошо, так? И что, выходит, ты и мне этого желаешь? Я страдаю, и ты страдай — так у тебя получается? — На это Рену сказать было нечего. — А если я не хочу страдать и причинять страдания? Не желаю и не буду ни сам терять личность, ни отбирать её у кого-то. Играйте в эти игры сами.