Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 3)

Рита слепо потянула руку к бокалу. Там, конечно, могло быть снотворное, или яд, или… Страшно было пить, но и не послушаться было страшно. Рита сделала длинный тёплый глоток. Подождала немного. Она не умирала. В телевизоре мутно-серые парни обнимали чучело кролика — или игрушку, может быть. Рите хотелось верить, что игрушку. Ей не хотелось думать ни о чём мёртвом.

— Вино прекрасное, правда? — заметил Марк. — Это Лиличка научила меня его пить. Научила, собственно, тому, что это — прекрасное вино. Но знаешь, — он подержал вино во рту, посмаковал, проглотил и после этого продолжил: — но знаешь, я читал где-то об одном исследовании. Там дегустаторам, профессионалам, дали отгадывать, где дешёвое вино, а где элитное. Они не могли догадаться. Вкус вину придаёт его цена.

Рита не представляла, к чему это он клонит, и неотрывно смотрела в телевизор. Там, как назло, показывали рекламу.

— И с этим, — Марк мотнул в сторону телевизора головой, — то же самое, я думаю. Почему он так притягивает нас с тобой? Потому что в детстве у нас такого не было. Такое было у богатых.

— Лиля же не счита…ет себя богатой, — вставила всё же Рита голосом, вдавленным в грудь, еле осмеливающимся высунуться. — Она на это обижается же, ты же знаешь.

— Да, — согласился Марк, тоже задумчиво глядя на экран, на рекламу. — Всё зависит от того, с чем сравнивать. У всех богачей есть друзья ещё богаче их. Лиличка… не совсем понимает, что даже в Москве не любая семья может позволить себе купить квартиру не в ипотеку. Она говорит — ну, они же копили… и продали квартиру бабушки… Такие бабушки тоже не у всех есть, знаешь ли. — Его лицо опять обернулось к Ритиному. — Извини, я правда не жалуюсь, ничего такого не хочу сказать. Я просто… не знаю. Иногда я об этом много думаю.

Из-за этого он её убил? Из-за денег? Из-за квартиры? Холодным железом проворачивались у Риты в голове эти мысли, которых ей не хотелось думать. И скользили между ними другие, думать которые было ещё страннее и невыносимее, — а разве он не прав? А самой Рите разве не приходило всё это на ум? Она хлебнула ещё вина: горячая горькость втекла в горло.

— Я просто почему-то очень тебе доверяю, — Марк вертел свой опустевший бокал за ножку между пальцев, и пальцы казались длиннее ножки. — Дело даже не в том, что ты милая, хорошая, что я к тебе привык. Мы просто… примерно как земляки, что ли.

— Но мы же из разных городов, — вставила Рита только чтобы поддержать свой статус дурочки. На самом-то деле она почти понимала, что он хочет сказать.

— Все немосквичи в Москве — земляки. Но вообще я имел в виду — как если бы, знаешь, мы с тобой говорили на одном языке, а с Лиличкой переходили на иностранный… Мы его хорошо знаем, может быть. Но учили мы его уже во взрослом возрасте.

Рита молчала, не зная, что лучше с точки зрения безопасности — продолжить показательно не понимать или подтвердить, что это сходство ему не померещилось, что оно отозвалось в ней… И ведь это была бы правда. Его мысли могли бы быть её мыслями, если бы она умела думать подробно и долго. Если бы не запрещала себе думать.

— Ты, наверное, голодная? Кто знает, сколько нам тут ещё сидеть… Давай принесу тебе хлеб хотя бы — тыквенный, бездрожжевой. Лиличка его очень любит.

Рита побоялась его останавливать.

Марк вышел, и она подумала — вот сейчас она может выскочить из комнаты, добежать до коридора, а там — до входной двери… Но потом она подумала, что Марк из кухни намного быстрее сможет добраться до неё, чем она — из комнаты до коридора. Так что Рита продолжила сидеть и прилежно разглядывать мельтешащего на экране Майкла Джексона в белой шляпе. Про эту песню она когда-то в школе смотрела видео со смешной расшифровкой текста: «Аню ели волки, поедай нас, зачем, волки…» Она не двинула ни одной частью тела, за исключением глаз, поневоле вынужденных моргать.

Может быть, было и что-то ещё, что заставляло её оставаться.

Марк вернулся, кажется, очень быстро — она не успела бы добежать — и нёс рыжеватый куцый хлеб, ощетинившийся семечками, на большом белом блюде. Тут же на блюде был и нож — тот самый нож, только чисто отмытый, блестящий не от крови уже, а от собственной серой гладкости. Рита старалась смотреть на что-нибудь другое, но смотрела всё равно на нож, на странные мелкие зазубринки, тянущиеся по его нижней части, как оборки по подолу платьица.

— Какой интересный, — сказала она, чтобы хоть как-то оправдать свой повышенный интерес к ножу. — Я такого раньше не видела.

— Это специальный хлебный нож, — пояснил Марк, ставя блюдо прямо на диван. — Лиличка любит всё специальное. Я не стал уж сам нарезать, отрежь себе сколько хочешь.

Специальный нож вошёл в специальный хлеб легко и хрустко. У меня в руках нож, у меня ведь в руках нож, думала Рита всё то время, что у неё в руках был нож, и поскорее поспешила отложить его в сторону, к самому краю блюда. Марк мог бы в два счёта дотянуться до него, если бы захотел, — но пока что он никуда не тянулся. Из телевизора тянулась медленная, длинная музыка.

— Знаешь, Рит, я очень устал, — говорил Марк, пока Рита перемалывала на зубах хлебную мякоть, скрытую за кожей корки. — Не от работы, на неё-то наплевать. Эта квартира на меня давит, я как грязное пятно в ней. Как будто если станешь по ней в семейниках ходить, сами стены тебя осудят. Умный дом, умный домофон, умный чайник — один я тупой. Пылесос этот тоже вот умный — забавная штука, конечно… И пылесосит, и моет, и сам себя в угол ставит, когда всё сделал. Я сам себя тут иногда чувствую таким пылесосом.

Его речь казалась бессвязной то ли от вина, то ли от подавленных эмоций: они будто кипятились где-то глубоко в нём, а до Риты долетал лишь пар. И тем не менее именно сейчас она яснее всего понимала, что он имеет в виду. Она не обращала больше внимания на телевизор. Она смотрела только на Марка.

— И соответствуй, всё время соответствуй, иначе найдётся пылесос поновей, более умный. Саморазвивайся давай, духовно совершенствуйся — как с работы приползёшь, руки болят, спина затёкшая, так давай и совершенствуйся. А то окажется, не дай бог, что ты не смотрел Годара, не читал Бодрийяра — как ты потом этими глазами, не смотревшими, не читавшими, ей в глаза взглянешь? Что первично, сознание, бля, или бытие? Боль моя в жопе первична, а уж чем она там порождена — бытием, сознанием, — это уж не мне разбирать, а тем, у кого есть деньги на то, чтобы у него было время на то, чтобы философствовать о такой херне… И господи, будь они хоть реально богатые, как вот ты говоришь! Такие-то редко встречаются, места знать надо, а вот эти — духовно богатые, физически небедные — повсюду, куда ни плюнь.

Рита подумала о Лиле, о том, как она кидала в личку файлы с книгами, которые обязательно нужно прочитать, и Рита открывала их и не понимала каждое третье слово, и не было времени на то, чтобы вникать, потому что нужно было готовиться к экзаменам или отвечать по подработке матерящимся мужикам добрым техподдерживающим голосом. И как Лиля спросила, в каких странах она хотела бы побывать, и Рита сказала — в Турции, в отеле, и Лиля стала смеяться, открывая большие белые зубы. И как Лиля никогда не рассказывала родителям, что Риту зовут Рита: отвечала на их звонки и говорила с вялым равнодушием — ну, я тут с девочкой. Она думала всё это и ощущала в своём теле крепкую, давно родившуюся злость.

— И вот так и машут они своим духовным богатством, — продолжал Марк, застыв меж диваном и телевизором, точно ещё один предмет интерьера, — подкараулят тебя, настигнут — и ну духовное богатство демонстрировать. А кто им для этого нужен? Точно не другой духовно богатый, они друг об друга аннигилируются. Мы с тобой им нужны, Рит, — нищие духом и кошельком, пролетарии умственного труда. Из нас можно лепить человека, но, конечно, недолепить — как им иначе чувствовать своё превосходство? Поставить галочку в трекере добрых дел — норматив выполнен. Ты думаешь, я её не любил? Любил, твою мать! Да я тапочки ей в зубах носил! И не дождался ничего, кроме подачек за сотню долларов — на тебе платочек, на свитерочек, пусть весь интернет знает, как я тебя люблю. Да ты для меня хоть раз что-нибудь сделай — для меня, а не для интернета, не для эго твоего! Нет, это мы не можем, это мы не умеем, этому нас мама с папой не научили — сами не умеют, квартирами и Гонконгами от любви откупаются.

Но он убил её, продолжал пищать какой-то голосок на отшибе Ритиного сознания. Убил её ради страховки, ради этой квартиры. Он сделал то, что сделал, что бы он ни говорил, и говорил-то он одно враньё — и не любил он её, и идей никаких таких у него не было, это он специально сейчас для Риты навертел или, может, для себя самого. А Лиля была её подругой — лучшей, единственной. Она столько сделала для Риты и не требовала взамен ничего, кроме благодарного взгляда снизу вверх. Она…

— Ты плачешь? — спросил вдруг голос Марка над самым ухом, и только тогда Рита это поняла. Он стоял теперь над ней, плечо нависало над плечом. Рита нащупала рукой руку и утопила всхлипы в его шерстяном рукаве. — Ну вот, довёл тебя до слёз. Прости, прости, я подонок, прости… Не слушай меня, не надо. Я пьян, я чёрт знает что несу.