Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 2)

У Риты иногда в голове не укладывалось — как это так вышло, что у одногруппницы, пусть и на пару лет старше, уже есть муж? Не просто парень, с которым она съехалась — а самый настоящий, взаправдашний муж, и после пар и посиделок в баре или кофейне она едет в собственную квартиру к собственному мужу, и они планируют семейный бюджет, путешествия, лет через десять — детей?.. Это казалось то чем-то ошеломительно прекрасным, то нелепым, как затянувшаяся игра в кукольный домик.

У Риты тоже, конечно, были отношения — сначала в девятом классе, потом на первом курсе. С её первым парнем она стала встречаться, когда он потрогал её за грудь — это само по себе совсем не было приятно, но приятен был тот факт, что у Риты есть грудь, её можно увидеть и даже ощутить: такой же приятный трепет она ощутила не в теле, но в уме годом ранее, когда какой-то лихо промчавшийся мимо старшеклассник на бегу шлёпнул её по заднице. После случая с грудью они с тем парнем щупали друг другу языками внутренности рта, и это тоже приятно было только умом.

Второй парень тоже больше не говорил, а трогал. Его рука постоянно лежала на Ритином колене, бедре или кисти — так человек, едущий в метро с чемоданом, постоянно придерживает его, обозначая: это моё. И Рите нравилось быть его, иметь на себе бирку его ладони. Ей нравились полные раздражения взгляды, всегда сопровождающие слипшиеся парочки в таких ситуациях. Эти взгляды ненавидели её — зато они её видели. Наедине, в постели, когда видеть её мог только он, Рита чувствовала только усталость от его тяжёлого тела.

Теперь, на третьем курсе, Рита знала уже для себя, что не любила ни одного, ни другого. Она любила иллюзию любви — когда что-то, что не ты, вторгается вдруг на территорию твоего тела, и ты сама копошишься в чужом и присваиваешь его себе, без запроса и без вопроса, по праву владения, и все вокруг видят и завидуют. Рита знала это, потому что всегда завидовала сама — и до своих отношений, и между ними, и после, и даже во время них, если ей случалось вдруг где-то быть одной, без парня. Глядя, как другие целуются на эскалаторе, обжимаются в вагоне трамвая, Рита испытывала одновременно отвращение к ним, стыд за своё одиночество и жгучую, злую зависть. Хотелось уничтожить каждую. Хотелось быть каждой.

Испытывала ли она подобное, глядя на Лилю и Марка? Об этом она запрещала себе думать. Лиля была её подругой, лучшей, потому что на данный момент единственной, а Марк… Приятелем, может быть.

Такую квартиру, как у подруги и приятеля, Рите тоже, конечно, страстно хотелось бы иметь. Всё здесь завораживало её: мертвенно-бледные стены холодного цвета кафеля, злой электрический свет, неестественный, как в зубном кабинете, мебель будто только из мебельного магазина, будто за столом никто не ест, на диване никто не сидит, на кровати никто не спит ни в одном из возможных смыслов.

— Да ну, здесь же всё неживое, — сказала как-то Лиля в ответ на очередные Ритины восторги. — Без души. Сюда можно людей взамен «Икеи» водить.

— «Икея» живее, — сказала тогда Рита, и это был не комплимент «Икее». В городе, где Рита росла, «Икеи» не было — но были толстые белые каталоги с тонкими, хрусткими белыми страницами и бесконечными рядами одинаковой белой мебели на них. Именно эти каталоги, которые раздавали бесплатно распространительницы с неулыбчивыми лицами, сформировали Ритин вкус и представление о богатстве. Это, в сущности, в её случае было одно и то же.

И Лиля, и Марк пытались одно время по мере сил овеществить и тем самым одухотворить своё неживое, нежилое жильё: Марк расставлял по полу вазы, по вазам — пучки цветов, Лиля заполняла зияющие полости полок недопроданными расписными чашами, развешивала по стенам написанные цветными ручками аффирмации. Потом оба сошлись на том, что вышла пошлость, и вернули квартире её мертвенную чистоту от любых проявлений индивидуальности.

Рита любила проводить здесь время. Она вмерзала в окружающую белизну, замирала на скользкой бежевой коже дивана и завороженно вглядывалась в лицо гигантского телевизора. Он включался в этом доме исключительно для неё: ни Лиля, ни Марк телевизор не смотрели. Рита тоже, конечно, этим не занималась, когда приезжала в родной город к бабушке. Но у Лили-то в квартире было совсем иное дело — качество изображения на плоском и длинном прямоугольнике казалось не хуже, чем в кинотеатре, а самое главное — там были кабельные каналы, штук двести каналов, непросмотр которых ежемесячно оплачивал Лилин папа. «Чтобы всё как у людей», — говорила про это Лиля тем же тоном, что и про загс и тамаду.

Рита по такой логике была нелюдем — о кабельных каналах она бессильно мечтала всё детство, но оставалось только слушать рассказы везучих одноклассниц да забегать раз в пару месяцев к кому-нибудь из них в гости и присасываться глазами к экрану, пока не выгонят или не вызвонит мама. У каналов были удивительные названия, напоминавшие по звучанию марки иностранных шоколадок — только шоколадки хотя бы можно было купить. Jetix, Nickelodeon, Cartoon Network, Gulli. Когда Рита выросла, все мультики, которые там шли, конечно, уже можно было найти в интернете, а интернет стал дёшев и быстр. Она пробовала, но это было абсолютно не то, как новогодняя ёлка в мае.

— Я, наверно, очень вас стесняю, да? — спросила как-то Рита у Марка, когда он по настоянию Лили вышел проводить её до метро, потому что Рита опять засмотрелась до темноты, а Лиля всегда за неё волновалась, как за непутёвую младшую сестрёнку. — Торчу у вас как идиотка с этими мультиками.

— Совсем нет, — голос у Марка был как один из его свитеров: мягкий, тёплый, но с едва ощутимой шершавинкой. — На самом деле я даже знаешь что скажу? Я тебя понимаю. Честно. Я сам в детстве мечтал о кабельном. Одноклассники у меня смотрели аниме по каким-то каналам, у меня таких не было. Я покупал пиратские диски, чтобы хоть как-то быть в курсе и влиться в компанию. Все карманные на них спускал. Не влился.

Рите захотелось сказать ему что-нибудь сочувственное, но она так и не смогла придумать что. Сама она всегда была влита во все компании — там её беззлобно терпели.

— Я бы и сейчас сел посмотреть, — Марк приостановился у входа в метро, продлевая момент откровенности. — Но как-то глупо себя чувствую, не знаю. Ощущение, что Лиличка не поймёт. Вот ты, Рит, — ты совсем другая. Ты не стесняешься никому никем показаться, ты просто такая, какая есть. И оставайся такой, хорошо? Не слушай никого, не позволяй себя переделывать ни под чьи стандарты. Даже если… Ладно, я что-то много болтаю, а уже так поздно и тебе надо ехать, да? Ты прости.

Он неловко приобнял её на прощание бесконечно длинной рукой. Рита смотрела ему в подмышку и дышала его едва уловимым запахом.

Лиля тоже совсем не была против Ритиных мультиков — она этому умилялась, как если бы Рита была лет на десять младше и заскакивала к ним домой после школы. Лиля дала ей запасные ключи, Лиля сказала — приходи в любое время. Даже если нас нет дома, ты слышишь? Включай телевизор, включай что угодно. Наш дом — твой дом.

Рита слышала. Даже если их нет дома.

В какой-то момент она стала приходить со своими ключами, только если их гарантированно не было дома. В какой-то момент она стала уходить раньше, чем кто-либо из них вернётся. В какой-то момент она впервые ушла отсюда, унося с собой в сумке невесомый тюбик помады и увесистую коробочку теней. Она знала, что Лиля подарит, если попросить. Но в том-то и дело, что по какой-то странной прихоти сознания ей принципиально не хотелось просить.

В какой-то момент всё пошло не так. Ужасно, ужасно, ужасно не так.

И вот теперь Рита и Марк — муж Лили, убийца Лили, — сидели бок о бок на скользкой спине дивана, и телевизор отражал их бледные напряжённые лица сквозь слой пушистой пыли.

— Включить? — спросил Марк, и его голос был так близко от её кожи, что левая, сопряжённая с его телом половина шеи покрылась крупными, ледяными, как градинки, мурашками.

Рита неуверенно кивнула — нет, не кивнула, просто подбородок дёрнулся, как у паралитика. Тело затекло, сдавленное страхом.

Телевизор щёлкнул, моргнул и показал мутно-серых парней в майках. Экран рябил, будто в телевизоре у Ритиной бабушки. Мутные майки пели что-то старое, иностранное, неуловимо знакомое.

— Сейчас переключу, ты на каком обычно смотришь? Прости, я сам не помню.

— Не надо, — выдавила Рита остатки голоса в воздух. — Хорошая песня, я её раньше слышала. По радио.

— Я тоже, — отозвался Марк — Рита ощутила, как его тело, иллюзорно расслабленное, откинулось спиной на спинку дивана. — Я когда-то много слушал радио. Что-то как из другой жизни, да? — Молчание длиной в два испуганных Ритиных вдоха. — Я иногда включаю этот канал, когда дома один. Как у тебя мультики вот, да. Только я бы, наверное, не смог включить при Лиличке. Она не знает.

Парни пели, потом показывали почему-то каких-то плавающих рыб. Потом рыбы плавали между парней. Рита отупело смотрела в тупые рыбьи глаза и чувствовала себя ей, бессловесной, неуместной.

— Выглядит, как будто я жалуюсь, да? — он, кажется, повернул к ней свой разделённый ямочкой подбородок, но у Риты не было ни сил, ни смелости ответить тем же. — Не подумай, Рит, правда. Ты же знаешь, как я люблю Лиличку. — Да уж, внутренне содрогнулась она. Чересчур хорошо знаю. — Но я с ней как будто постоянно должен быть… не совсем собой. Кем-то, может быть, лучше, чем я. Может, это и было бы чрезвычайно хорошо для меня — быть таким человеком. Но что поделать, я не родился им… Рит, ты пей, не стесняйся. Я налил нам обоим, нам с тобой.