Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 89)
– Не умею, – признался я.
– Что же ты умеешь? Что ты делал на Белых скалах, пока не упал в лес? Просто жрал и поганил женщин?
– Я изучал лес, – вспомнил я. Или это не я изучал лес, а Карл или еще кто-то? Но вроде бы и я.
Она строго посмотрела на меня:
– Не смей мне лгать. Один человек не может изучать лес, это все равно что изучать Солнце. Если ты не хочешь говорить правду, то так и скажи.
– Я действительно изучал лес, – сказал я, отметив про себя, что и Солнце давно уже изучают, моделируют и даже в младших классах школы все о нем знают. Люди. Я уж и не говорю о люденах. – Я изучал… – Я поискал подходящие слова, одновременно пытаясь вспомнить, что я изучал, будто это было не со мной. – Я изучал самые маленькие существа в лесу. Те, которые не видны глазом.
– Ты опять лжешь, – терпеливо сказала женщина. – Невозможно изучать то, что не видно глазом.
О тетя… Да ты – чайник…
– Возможно, – согласился я, стараясь случайно не обидеть ее, жить мне еще почему-то хотелось. Я же обещал Наве дождаться ее, а для этого мне надо выжить, а не стать мокрым пятном. Как рукоед. – Нужны только… – Я опять замялся в поисках слов: – микроскоп… линзы… приборы… Это не передать. Это не перевести. – Если взять каплю воды, – попытался объяснить я попроще, – то, имея нужные вещи, можно увидеть в ней тысячи тысяч мелких животных.
– Для этого не нужно никаких вещей, – сказала женщина. – Я вижу, вы там впали в распутство с вашими мертвыми вещами на ваших Белых скалах. Вы вырождаетесь. Я уже давно заметила, что вы потеряли умение видеть то, что видит в лесу любой человек, даже грязный мужчина… Постой, ты говоришь о мелких или о мельчайших? Может, ты говоришь о строителях?
– Может быть, – пожал я плечами. – Я не понимаю тебя. Я говорю о мелких животных, от которых болеют, но которые могут и лечить тоже, которые помогают делать пищу, которых очень много и которые есть везде… Я искал, как они устроены у вас здесь в лесу, и какие они бывают, и что они могут…
– А на Белых скалах они другие! – саркастически усмехнулась женщина. – Впрочем, ладно, я поняла, чем ты занимаешься. Над строителями ты никакой власти, конечно, не имеешь. Любой деревенский дурак может больше, чем ты… Куда же мне тебя девать? Ведь ты сам пришел сюда…
– Я пойду, – сказал я устало. Она мне надоела. И бояться надоело. И жить надоело. – Я пойду, прощай.
– Нет, погоди… Стой, тебе говорят! – крикнула она, когда я сделал шаг прочь и ощутил раскаленные клещи, сжавшие сзади мои локти.
Я рванулся, но это было бессмысленно. Женщина размышляла вслух:
– В конце концов он пришел сам. Такие случаи бывают. Если его отпустить, он уйдет в свою деревню и станет совершенно бесполезным… Ловить их бессмысленно. Но если они приходят сами… Знаешь, что я с тобой сделаю? – сказала она. – Отдам-ка я тебя Воспитательницам для ночных работ. Ведь были же удачные случаи… К Воспитательницам его, к Воспитательницам! – Она махнула рукой и неторопливо, вперевалку ушла в тростники.
И тогда я почувствовал, что меня поворачивают на тропинку. Локти онемели, казалось, даже обуглились. Я рванулся изо всех сил, и тиски сжались крепче. Я не вполне понял, что со мной будет, и куда меня должны отвести, и кто такие Воспитательницы, и что это за ночные работы, но, наверное, не случайно вспомнил самые страшные из своих впечатлений: призрак Карла посреди плачущей толпы и рукоеда, свертывающегося в пестрый узел. Что-то подобное мне было явно уготовано…
Я сначала расслабился, усыпляя бдительность тюремщика, потом изловчился и ударил вертухая ногой, ударил назад, вслепую, отчаянно, зная, что второй раз этот прием уже не пройдет. Нога погрузилась в мягкое и горячее, мертвяк всхрапнул и ослабил хватку. Я упал лицом в траву, вскочил, повернулся и закричал – мертвяк уже снова шел на меня, широко расставив неимоверно длинные руки. Не было ничего под рукой: ни травобоя, ни бродила, ни палки, ни камня. Топкая теплая земля разъезжалась под ногами. Потом рука сама сунулась за пазуху, и, когда мертвяк навис надо мной, я ударил его скальпелем куда-то между глаз, зажмурился и, навалившись всем телом, потянул лезвие сверху вниз до самой земли и снова упал.
Я лежал, прижимаясь щекой к траве, и глядел на мертвяка, а тот стоял, шатаясь, медленно распахиваясь, как шифоньер, по всей длине оранжевого туловища, потом оступился и рухнул навзничь, заливая все вокруг густой белой жидкостью, дернулся несколько раз и замер.
Тогда я поднялся и побрел прочь. По тропинке. Подальше отсюда. Я смутно помнил, что хотел кого-то здесь ждать, что-то хотел узнать, что-то собирался сделать. Но теперь все это стало не важно. Важно было уйти подальше, хотя я сознавал, что никуда уйти не удастся. Уйти и подумать…
И было молчание. И лес молчал, и Нава молчала, теперь уже, видимо, навсегда. По крайней мере для меня навсегда. И нудеж в моей голове непривычно затих. И по этой противоестественной тишине медленно плавали мысли, как водоросли, цепляясь друг за друга и расцепляясь.
И никто больше во мне не диктовал мне, что должны говорить и делать те, кто окружал меня. Возможно, потому, что меня никто не окружал. Я был один в непонятном мне лесу.
Главное, что закончился панический безоглядный бег «по» и «от», бег до разрыва мышц и аорт, до обжигающего горло сухого дыхания, бег, завершившийся падением и неконтролируемым по времени отключением сознания.
Очнулся я, естественно, уткнутый мордой в грязь. Естественно, потому что грязь была везде. Хорошо еще, что не носом погрузился, а подбородком, оставив нос на воздухе. В противном случае сознание могло бы и не вернуться. Да и на фиг ему было возвращаться? Чтобы осознать глубину унижения и невосполнимость потери? И бездарную глупость и трусость собственного поведения?
Но пришло Великое Молчание и все расставило по местам. Приступило к расстановке…
Какая разница? Больно им…
Никто меня не преследовал. Никому я не был нужен. Козлом больше, козлом меньше – Великое Разрыхление почв и не почувствует. Или, может быть, они меня из-за Навы пожалели? Не смешите Молчуна, а то как заговорит!… Это жалкие, презренные людишки могут позволить себе жалость, а делающие живое мертвым и мертвое живым на такие мелочи не размениваются… Это какими же мерзавцами должны быть боги?! Слава им, что они не существуют! Но в теории…
Да, я многое узнал, но какой ценой! Стоило ли оно того? Стоила ли эта разлука того?… Нава, девочка моя… Настоящие мужчины не плачут… Но если больше нечем умыться…
Я обнаружил себя на окраине болота у подножия холма, но не того генератора живности, где хозяйничали тетки, а другого, лесистого и вроде бы нормального, насколько в этом лесу может существовать что-то нормальное.
Я поднялся на вершину и между деревьев разглядел вдали то теплое озеро, в котором утопили Наву. Нет, не утопили, на это у меня соображения еще хватает. Если они сами оттуда выбрались здоровехонькие и довольные, то и Наве утопление не грозит… Наверное, не грозит, если я все правильно понимаю. Но прежней Навы больше не будет, и я ей не буду нужен ни в каком качестве.
Однако слово мужчины… Хотя чушь все эти слова; я просто чувствую, что прицеплен к этому озеру упругой привязью – не то резиной, не то пружиной – и она сейчас растянута до предела. Я, конечно, еще могу постоять здесь, но сделать еще один шаг прочь – вряд ли.
Ну не могу я отсюда уйти. Хотя надо бы, пока Воспитательницам не отдали в помощники Карла.
На прохладном ветру мокрая грязь неприятно стекала по телу, но постепенно все же засыхала коростой на коже в прорехах одежды и поверх одежды, а между кожей и одеждой бугрилась наплывами. Козел стал еще грязнее. Ау, Хозяйки, что ж у вас тут и умыться негде – сплошные грязные болота да бульонные озера? Родничок бы мне чистый, речушку бы болтушку-журчавушку. Как же, дождешься от вас чего-нибудь человеческого…
Я обнаружил, что до сих пор крепко сжимаю в кулаке скальпель. С него грязь стекла, оставив матовый след, и он тускло поблескивал острием. Хорошая штука! Очень полезная в лесу.
Содрал с молодой ветки дерева эластичную кору и соорудил из нее ножны для скальпеля, сплел веревку и повесил ножны с оружием на шею, спрятав за пазуху. Дело сделано, труба зовет, пружина сжимается… Над озером дышит туман. А у меня зуб на зуб не попадает.
Я удивлялся себе – страх полностью прошел, как спадает температура после кризиса болезни. Не то чтобы мне все было по фигу, но я был готов отразить покушение на свою свободу и физически, и словесно. А если не удастся отразить, то уж лучше умереть свободным, чем жить рабом. Я это точно знал, непонятно только откуда.
Болотная трясинная хлюпотня осталась позади, но хорошо протоптанная тропинка в тростниках сыто чавкала под моими ногами. И когда нажрется, ненасытная? Скольких она тут пожевала?… Труп мертвяка исчез… Чистюли, травинку им в ноздрю!… Стало быть, поняли, что я не лыком шит. Надо бдеть, чтоб не зацапали.
Я огляделся по сторонам, прислушался – никаких признаков постороннего присутствия. А ведь отсюда я последний раз видел Наву!…