Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 91)

– Фу, какой ты нервный, – посетовал Леший. – Но я тебя понимаю. Ты сам прикинь: тут все предопределено, в лесу твоем, – женщин нормальных конечное и уменьшающееся число, а мертвяков, их отлавливающих, увеличивающееся. Вскорости настанет время, когда все женщины будут отловлены. Так что Наве твоей никуда от трансформации не деться. Раньше или позже… К тому же мамаша ее явно вела прицельный отлов: не за тобой же мертвяк приходил к месту падения вертолета, и в деревню мертвяки зачастили, если ты обратил внимание. Так что днем раньше, днем позже… Не парься, Кандид, ей сейчас хорошо, а будет еще лучше. Ну, что ты ей мог дать? Тебе ж Город был нужней, чем Нава. Тебя ж предупреждали, что это опасно, а ты пошел…

– Это ж твой сценарий меня толкал! – воскликнул я в оправдание.

– Сценарий, конечно, вел, – легко согласился режиссер, – и я ему помогал, но если б твоя душа сама не рвалась, то никакой сценарий… Бывают в нашей профессии такие случаи… Твой не из их числа… И потом, ты ж не нормальный мужчина в некотором смысле.

То есть? – удивился я. – Ну, покалеченный был, однако…

– Хочешь сказать – не исключал возможности?… Нет, Кандид, это явно вышло бы за пределы образа и опоганило его, образ Молчуна-Кандида, я не мог этого допустить. Так что все произошло вовремя и правильно. Искусство всегда право, ибо вечно, а гормоны – это вспышка спички на ветру вечности. Искусство верно оценило твою сущность, ведь ты, Кандидушка, андроид, а не мужик.

– Как это? – Мне стало страшно – чего еще этакого я про себя не знаю? Может, лучше и не знать?

– Нет, скакун ты был изрядный: ни одних съемок не начинал, не объездив весь состав актрис, я уж им заранее за это платил, чтобы скорей к делу приступить.

– Не может быть! Значит, я не сам?… – смутно вспомнил я свои похождения.

– Сам-сам, – успокоил мое самолюбие добрый режиссер. – Они все сразу на тебя западали и потом были довольны, но у меня не было времени на всю эту вашу любовь-морковь, страсти-сисясти… Но мы не о том, Кандидушка, мы о том, что, несмотря на свою неуемную и неутолимую потенцию, дочку ты родил сам, из своей половой клетки без участия женщины. Об этом знали только ты, врач и я, как организатор этого великого спектакля жизни. Ты и там был первопроходец. По крайней мере среди великих актеров. То есть, Кандидушка, ты – духовный андроид, духовный брат местных Хозяюшек и зря в них камень не швыряй. Ты был прав: гений – а ты гений – может любить только себя, а ребенок, рожденный им, – его дубликат, поэтому дочку ты любил, как себя.

– Так Нава и правда моя дочка? – шепотом спросил я, потому что горло перехватило от волнения.

– Настенька твоя дочка, да упокоится душа ее… – ответил он загадочно. Потом воскликнул, догадавшись: – Черт! Так ты еще не вспомнил? Может, и не надо было?… Я тебя и сюда-то отправил, чтобы ты с ней еще раз встретился… Вторая попытка…

– Настёна… – вспомнил я, все вспомнил, и в глазах потемнело на мгновение.

Я вспомнил, как звал ее в бреду и принимал Наву за Настёну, а она возмущалась. Они на самом деле мистически похожи, жаль, что я в мистику не верю.

– Я знаю, что ты в мистику не веришь, – будто прочитал мои мысли Леший. – Правильно делаешь. Нет ее… Я тоже не верю ни в богов, ни в чертей, ни в добрых волшебников, ни в злых колдунов, зато я верю в волшебную силу искусства и в режиссеров, освобождающих ее для жизни. Эта сила повторно подарила тебе дочь!

– И я ее повторно не уберег!…

Сказать, что я был раздавлен этой правдой, это ничего не сказать. Это надо же умудриться – дважды получить для покровительства дочь и дважды ее потерять…

– Это как посмотреть, Кандид, как посмотреть… – вновь умудренным голосом уставшего гения произнес режиссер. – Ты дал ей возможность стать высшим существом. Конечно, эти тетки стервы, но против того, что они не деревенские бабы, возражать трудно. Они вершат жизнь в лесу, а не над ними вершат эксперименты, макая в экскременты. Впрочем, ты их таки со смаком окунул, мой главный герой. Но это лишь один эпизод… Или ты предпочел бы стать любовником дочери, Кандидушка? – ехидно спросил он.

– Да пошел ты! – бессильно огрызнулся я.

– Куда ты меня посылаешь, Кандидушка?

– К «Оскару» на хрен! – озверел я от растерянности.

– Да, пожалуй, «Оскар» наш, – не обиделся Леший. – Твоя доля пойдет в основание Фонда Кандида, – пообещал он. – Для поддержки родственников актеров, отдавших себя роли без остатка. Если ты сейчас выразишь устное пожелание, можно и все твое наследство на это употребить…

– Какое, к лешему, наследство?! – заорал я. – Забирай всё, но верни мне Наву!

– Спасибо, Кандидушка, я был уверен, что ты меня правильно поймешь… А Наву можешь вернуть только ты сам, я предоставляю тебе такую возможность.

– То есть? – насторожился я. Звучали в его голосе такие настораживающие нотки.

– Ты дождешься здесь своей Навы, а уж дальше вы сами решите, как будете жить…

– Значит, ты не заберешь меня отсюда? – удивился я. – Съемки же закончены!

– Съемки закончены, жизнь продолжается, – многозначительно произнес он. – Кино – это жизнь, жизнь – это кино.

– Ты меня уже задолбал этим слоганом! – не выдержал я.

– Это не слоган, а правда жизни, друг мой. Новое кино – это жизнь, которую не дано прожить дважды. Одна роль – одна жизнь… Ну, представь, что зрители, промочившие платья и рубашки слезами сострадания к тебе, вдруг встречают тебя на церемонии награждения «Оскаром» или, того хуже, после банкета по этому случаю… Они проклянут свои слезы и тебя, их испоганившего… Нет, Кандид, твоя жизнь всецело принадлежит искусству. Уж не обессудь – такова парадигма нового кино… Новой жизни… Ты не расстраивайся – я каждому в этом мире найду роль! С этим хамским бардаком надо кончать!… Вот только закончу сценарий…

– Эй, Леший! – крикнул я. – Ты трезвый? Или нажрался? А скорее всего, под кайфом…

– Мой кайф – мое искусство, – изрек он явно для истории. – В данный момент наше с тобой, Кандид, искусство. Я просто балдею от того, что мы с тобой сотворили! А рейтинги и вовсе зашкаливают. Пипл стонет в оргазме.

– Глядя, как меня трахают в лесу все кому не лень?

– Сопереживая тебе, балбес развесистый!

– Постой-постой! Ты что, превратил кино в реалити-шоу? – застонал я от унижения.

– За кого ты меня принимаешь?! – обиделся голос. – Твой мыслительный и словесный понос фильтруем, натуральный кишечный тоже, всяких побочных образных и словесных игровых ублюдков тоже в помойку выплескиваем… Монтаж – дирижирование режиссера. Не бойся, шедевр идет к зрителю чистым.

– Спасибо, утешил, – вздохнул я. – Сильно подозреваю, что ты и ребеночка – в помойку… Слушай! – вдруг заинтересовался я (выходит, соображать стал). – А как тебе удается снимать, когда все закрыто деревьями, да и вообще никакой съемочной аппаратуры не видно, разговаривать вот со мной? Как мне удавалось заставлять всех вокруг действовать по сценарию?

– О, современные технические возможности выходят далеко за пределы предполагаемого великим актером, – улыбнулся он покровительственно.

– Это ты про меня?

– Естественно, Кандид. А я – великий режиссер, – ответил он без ложной скромности, которой, впрочем, я никогда за ним не замечал.

– И какие же это возможности?

– Зачем тебе голову забивать, Кандидушка? Ни к чему тебе это знать в лесу…

– В лесу, возможно, и ни к чему, а на планете – в самый раз!

– Да пожалуйста, – раздобрился он на информацию. – Я снимал то, что видел ты… А ты вел себя профессионально – давал по большей части великолепные планы. Ну и спутник все время над лесом висел, все, что мог, снимал в разных участках спектра. Зонды запускали, когда назревала необходимость. Иногда через тебя удавалось ретранслировать то, что видели другие, особенно Нава. Она с тобой вживую контачила. Уж не знаю, дочка она тебе или жена, а родная душа – техника не врет.

– Но телепатии вроде бы не существует, а если случается, то требует бешеных затрат личных усилий и энергии! У людей, я имею в виду; людены – отдельная статья. Как тебе удавалось писать мои видения и мысли? Или я уже так безнадежно отстал от жизни? – требовал я информации: мне необходимо было понять, как все происходило, чтобы определить, блефует он или говорит правду.

– Не знаю, как там насчет телепатии, – признался Леший. – Но все элементарно, Ватсон… Человеческая речь сопровождается вполне определенными биофизическими процессами, которые при современном уровне техники очень четко фиксируются. То же со зрительной информацией – с ней даже проще: снимается с сетчатки и нервных окончаний, дальше – дело техники… Мысли… Оказывается, человек – относительно простой механизм: он мыслит словами, а слова оные, которыми он мыслит, непроизвольно проговариваются им, не превращаясь в звуковую речь, но нужные биофизические процессы происходят. Их-то я от тебя и имел. С образным мышлением чуть сложнее, но механизм близок к считыванию зрительной информации. Конечно, все более смазано и расплывчато, но путем компьютерной обработки информация превращается во вполне кинематографичную или, если угодно, фантоматографичную. И эта обработка идет в режиме реального времени.

– И что, ты любого человека умеешь так видеть?

– Да нет, Кандидушка, пока только тебя, – признался Леший, облегчив мне душу: я уж полагал, что дело совсем плохо. – И это влетело мне в копеечку!… Но не волнуйся за меня – уже окупилось! Фильм еще не показан до конца, а уже окупилось! Теперь новое кино не остановить! Финансы не то что пошли, они потекли бурным потоком.