Дарья Зарубина – Русская фантастика – 2018. Том 1 (страница 95)

– Ты что, мыл меня, пока… пока я… Ты видел меня голой?

– Конечно, – пожал я плечами. – Что тут такого?

Ее лицо внезапно сделалось красным так, что я даже испугался, не вернулась ли хворь. На глазах появились слезы. Я отпрянул и смутился отчаянно, сам не знаю отчего.

– Ты же была без памяти, – принялся оправдываться я, хотя оправдываться мне было и не в чем. – Ну я и… Что с тобой?

Тупка не ответила. Она резко отодвинулась и, закутавшись в шкуры, повернулась ко мне спиной.

Я выбрался из землянки наружу и крепко задумался. Я, конечно, давно обратил внимание на то, что женщины устроены не так, как мужчины, но особой важности этому не придавал. Мало ли, кто как устроен, рассуждал я, растерянно почесывая шевелюру. Может быть, дело в том, что грудь у Тупки перестала быть плоской, как у меня, но что с того? Я вон вымахал за мороз еще на добрых полторы ладони и вынужден был теперь пригибаться, когда залезал в землянку или из нее выбирался. Да еще ел, как четверо голодных охотников. Что же мне теперь, стыдиться этого?

На следующий день я помог Тупке выбраться из землянки наружу. Согрел в котелке воду и старательно отворачивался, пока она лила ее на себя. Затем колени у нее подломились от слабости, тогда я метнулся, подхватил ее под мышки, затащил вовнутрь и укутал в шкуры.

– Я дура, да? – пряча глаза, спросила она.

– Нет, с чего это? – удивился я.

– Сама не знаю. Но думаю, может, недаром Колдун дал мне такое имя. Знаешь что, не зови меня больше так. Давай я буду Ту, а ты Про.

– Давай, – согласился я. – Как скажешь.

– Мне почему-то стало не по себе, когда поняла, что ты видел меня нагой, Про. Мне это показалось постыдным. Я сама не понимаю, отчего.

Я в замешательстве развел руками.

– Я тоже не понимаю.

Я понял это в один миг, внезапно, на исходе жары. Мы решили провести ее в землянке у реки, а в обратный путь пуститься, когда спадет зной. Медное солнце садилось на западе, Золотое на востоке. Река нежилась, искрилась, играла сплетающимися лучами. Пахло свежестью, землей и немного дымом от прогоревшего костра. Было тепло и тихо, если не считать птичью разноголосицу, доносящуюся с лесной опушки. Я сидел, скрестив ноги, у входа в землянку и сыто щурился, глядя на спустившуюся к реке Ту. Она сбросила с себя недавно пошитую из шкуры молодого рогача накидку, затем исчезла из виду, скрытая береговым откосом и появилась вновь, с маху сиганув в воду и рассыпав вокруг себя брызги.

Она размашисто плыла прочь от берега. Длинноногая, смугло-золотистая от загара, с заколотыми в узел черными волосами, она походила на диковинную рыбу. Я поднялся, неспешно спустился к береговой кромке и уселся на выпирающую из реки корягу, свесив ноги в воду. Я улыбался, глядя на стремительно рассекающую речную поверхность Ту, и думал о том, до чего красивы и слаженны ее движения.

Это потому, что она сама красивая, пришла вдруг новая мысль. Я сморгнул и почувствовал в груди нечто странное, зябкое и волнующее одновременно. Ту развернулась и поплыла к берегу. Я безотрывно смотрел на нее – на смуглое скуластое лицо с черными глазами под бровями вразлет, на тонкую талию, широкие бедра, налитую, с бордовыми ягодами сосков грудь, появляющуюся из воды, когда Ту взмахивала рукой на вдохе. У меня закружилась вдруг голова, а по низу живота прокатился жар, будто меня там ошпарили.

– Эй, что с тобой? – спросила подплывшая к берегу и озадаченно глядящая на меня Ту. – Голову напекло, что ли?

– Да. Наверное, – выдавил я.

Что со мной, я понял отчетливо и ясно. С трудом поднявшись на ставших вдруг ватными, ослабевших ногах, я в чем был бросился в воду. Глубоко нырнул и вымахнул на поверхность уже на стремнине. Мгновение-другое позволил течению нести меня. Затем повернул назад. Жар унялся. Как вскоре выяснилось, ненадолго.

Следующие несколько дней я провел, будто в тумане. Все валилось из рук. Я спотыкался на ровном месте, запинался, мямлил и наживал синяки, напарываясь на стены землянки, которые перестал замечать.

– Пора собираться, Про, – сказала однажды поутру Ту, выглянув из жилища наружу. – Слякоть вот-вот наступит. Надо спешить, если хотим успеть до сильных дождей.

Я кивнул, отбросил рогачью шкуру, которой укрывался на ночь, вскочил и больно приложился макушкой о земляной свод.

Ту почему-то не засмеялась, когда я, бранясь, принялся потирать ушиб. Она смотрела на меня пристально, в упор, и тогда я, сам не понимая, что делаю, шагнул к ней. Ту подалась мне навстречу, наши руки встретились. У меня отчаянно закружилась голова, а земляной пол качнулся вдруг и поплыл под ногами. Жаркий туман навалился на нас, обдал, затянул в себя, сорвал с нас одежду. Не удержавшись на ногах, мы упали на звериные шкуры, а жар во мне стал нестерпимым, и я…

Я долго не мог отдышаться, а когда мне это, наконец, удалось, Ту сказала тихо, едва слышно.

– Я боялась, что этого никогда не произойдет.

– Почему? – спросил я, тесно прижимая ее к себе. – Постой, ведь женщины выбирают себе мужчин. Ты могла бы давно уже…

– Не могла. Было рано. Неправильно. И не так. Я чувствовала, что не так. Может быть, потому что мы выплятки.

– Может быть, – согласился я. – Давай никуда не пойдем. Останемся здесь вдвоем, ты и я. Зачем нам еще кто-то?

Настала и отошла слякоть, за ней мороз.

– Я в тягости, Про, – сказала Ту, когда он сменился травой.

Не знаю почему, но я обрадовался.

– Давно? – спросил я, улыбаясь.

– Кажется, да. Нам придется вернуться в селение. Иначе дитя помрет, я не знаю, как выхаживать новорожденных.

Мы пустились в обратный путь, едва сошел снег. Я шагал по звериной лесной тропе, и мне было хорошо и радостно – спокойно и волнующе одновременно. Много позже я дал название тому, что было у меня на душе. Я назвал это с-частьем, хотя такого слова в моем языке и не было. Но я придумал его. С-частье – это когда идешь рядом с частью себя самого.

Он вымахнул из бурелома в десяти шагах у меня за спиной, в зазор между мной и Ту. Огромный, свирепый лют, оголодавший после морозной спячки. На мгновение я обмер. Всего на миг, один ничтожный миг на полвздоха. В этот миг мое с-частье оборвалось. Ушло, растяло, унеслось в облака вместе с Ту.

Я стоял перед заколотым лютом, переводя взгляд с его туши на то, что осталось от растерзанной, разорванной когтями Ту. Потом рухнул на колени и завыл. От не с-частья. Того, что рвет тебе душу, когда осознаешь, что второй части нет с тобой больше.

Были дни, когда я не хотел больше жить и лежал, раскинув руки и глядя невидящими глазами в равнодушное небо. И были дни, когда брел, не разбирая дороги, неведомо куда. Трава отошла, сменившись жарой. Я жил – без вкуса к жизни, без цели. Потом настал день, когда я сказал себе:

«Люди делятся на мужчин, женщин и выплятков. Мужчины и женщины живут вместе. И выплятки должны жить вместе. Я – выпляток, единственный, других не осталось. Почему таких, как я, больше нет?»

Я понял, что должен узнать, кто я. И чтобы жить дальше, найти себе подобных.

Я вернулся в то место, откуда был родом, за день до равножарья. Долго стоял на лесной опушке, глядя на то, что осталось от селения. На поваленные колья изгороди в некошеной траве. На завалившуюся на бок кузницу, на горелые останки хижин. И на разбросанные по уже начавшим прорастать сорняками улицам человеческие костяки.

Я всматривался в побоище до рези в глазах. Потом до заката рыл общую могилу на краю кладбища. Когда настало равножарье, оттащил в нее останки сельчан. Завалил землей и камнями, чтобы злым духам было не добраться до мертвецов.

Когда Медное солнце умостилось над головой, я нашел ведущую на восток тропу, по которой уносили добычу. Но я не пошел по ней, потому что оставалось еще одно дело – то, ради которого я вернулся.

Подземные склады были разграблены, но тот, в котором хранились дощечки с буквами, уцелел. Я выволок их наружу – сотни и сотни оставленных предыдущими поколениями назиданий будущему потомству.

Будь на моем месте Буквочей, он нашел бы нужные записи за час-другой. Я потратил на это весь остаток жары и первую половину слякоти. День за днем я вгрызался, вчитывался в надписи, кляня себя за то, что в свое время едва научился складывать буквы в слова. Я был близок к отчаянию, когда, наконец, нашел записи, что были вырезаны ножом Колдуна.

К равнослякотью я знал о себе все. Знал о трех великанах, явившихся в селение с юга. Об их доме, который они называли кораблем и который свалился с неба на землю за кольцо до моего рождения. О том, что великаны живут очень далеко, на звездах, и живут они гораздо дольше людей. О женщинах, выбравших себе пришлых и от них зачавших. И о решении, которое принял старый Провидец, предшественник Колдуна. Он пророчил большую беду, и чужаков ночью зарезали во сне, чтобы ее отвадить. Три сезона спустя на свет появились мы, выплятки. Провидец до этого дня не дожил. Он завещал Колдуну умертвить и нас. Но Колдун ослушался предшественника. Он велел оставить нас в живых.

Я нашел могилу Колдуна на кладбище и поклонился до самой земли.

– Спасибо, – сказал я. – Спасибо тебе.

Потом я двинулся на восток. Я знал, что мне предстоит теперь сделать.

Охотников было четверо, самый рослый из них едва доставал мне до пояса. Я убил всех прежде, чем они успели опомниться, и забрал их оружие. На закатах я подобрался к селению. Ночь переждал в лесу и на рассветах напал.