Дарья Зарубина – Русская фантастика – 2018. Том 1 (страница 94)

– Пускай сдохнем, – упрямо стиснула зубы Тупка. – Но мы все равно пойдем.

Недоумок понурился и не ответил. Я посмотрел на него, тощего, едва достающего мне до плеча, и отчетливо понял, что его уже нет с нами. Что он уже помер, потому что смирился с тем неизбежным, что ждало нас через несколько дней. Но миг спустя я перевел взгляд на Тупку и понял кое-что еще. Я явственно осознал, что мы с нею и в самом деле особенные. Не такие, как покорные, робкие односельчане, стыдливо выставившие нас на верную смерть и готовящиеся принять ее сами.

– Слышишь, ты, – бросил я Недоумку в лицо. – Еще раз скажешь, что мы сдохнем, и я тебя удавлю сам. Ты выпляток, ясно тебе? Мы все выплятки!

– И что с того? – угрюмо пробормотал он. – Что это вообще значит – выплятки?

Мгновение-другое я колебался. Я так до конца и не понял, как вышло, что мы выплятки. Но сейчас я знал точно, наверняка, что горжусь этим.

– Это значит, – бросил я, – что ты пойдешь с нами.

К закатам зарядил дождь, мы извлекли из дорожных котомок куртки из шкуры гладкошерста, почти не пропускающие воду, и двинулись дальше. Мы шагали и шагали через мертвый лес, пока окончательно не стемнело. Затем, прижавшись друг к другу и закутавшись в вывернутую наизнанку рогачью шкуру, кое-как скоротали ночь. С рассветами поднялись и снова двинулись на север. Мы спешили, поскольку знали, что играем в догонялки со смертью, и изо всех сил старались ее опередить. Мы шли без остановки весь день, заночевали под лесным выворотнем и, едва рассвело, поднялись вновь.

К полудню Недоумок стал уставать. Он сбавил шаг, и вскоре нам с Тупкой пришлось забрать у него часть поклажи и навьючить на себя. До закатов мы шагали вровень, но, едва начало темнеть, Недоумок стал отставать вновь и догнал нас, лишь когда принялись устраиваться на ночлег.

– Бросьте меня, – попросил он наутро. – Забирайте, сколько унесете с собой, а меня оставьте здесь.

– Ты пойдешь с нами, – рявкнул на него я. – Вставай, пойдешь налегке!

Когда Медное солнце поднялось над лишенными листвы верхушками деревьев, уставать начал и я. Поклажа потяжелела, заныли плечи, потеряли твердость ноги. В голове замутилось от голода, и резью отозвалась в животе боль.

– Ты как? – обернулся я к Тупке.

Она вымученно улыбнулась на ходу.

– Держусь. Не думай об этом.

Я перевел взгляд назад, туда, где, едва переставляя ноги, тащился вслед за нами Недоумок. Затем вновь посмотрел на Тупку.

– Он не дойдет, – сказал я.

Она не ответила.

– Мы тоже, если и дальше потащим все это с собой.

Тупка кивнула. Я сбросил с плеча пару метательных копий, с сожалением провел рукой по древкам, затем прислонил оба к стволу широколиста. Мы выпотрошили мешки с поклажей и освободились от лишней одежды, оставив только исподнее, пару легких накидок из дубленых шкур и две пары походных сапог. Подумав, бросили луки и колчаны со стрелами, сохранив лишь наконечники. В последний момент я сунул в мешок закопченный котелок, от которого решил уже было избавиться. Затем мы посмотрели друг другу в глаза.

– Надо идти, – сказала Тупка. – Пойдем.

– А он? – кивнул я на лежащего на спине, бессильно раскинув руки, Недоумка.

– Он пойдет с нами.

– Зачем?

Тупка не ответила. Вдвоем мы подняли Недоумка и до закатов волокли его, поддерживая с обеих сторон под руки. Когда стемнело, один за другим повалились на землю ничком.

Я мгновенно заснул и мучился во сне, потому что мне снилось мясо. Много мяса, прожаренного на костре, сдобренного солью-травой и кореньями острого, обжигающего горечью язык пупырышника. Я ворочался на мерзлой земле, а мясной аромат шибал мне в ноздри, выкручивал внутренности и сладким дурманом заволакивал голову. Потом я проснулся, и было уже светло, но запах жареного мяса почему-то не исчезал. Я обернулся и увидел костер. И сидящую возле него на корточках Тупку. Я не сразу понял, а когда понял, содрогнулся от ужаса. Обмер, не в силах оторвать взгляд от кинжала с нанизанным на него шматом мяса у Тупки в руках.

– Что смотришь? – сердито бросила она. – Я убила его. Зарезала во сне, он не почувствовал боли. Зато у нас появилась еда.

– Я не стану, – отшатнулся я. – Не стану это есть. Я…

Тупка презрительно сплюнула в огонь.

– Еще как станешь, – процедила она. – Слабак! Иди сюда. Живо, ну!

Мы провели у костра весь день. Я ел, давился, отплевывался, снова ел. Задремывал, пробуждался и набрасывался на мясо. Я не ел так много никогда в жизни.

Наутро мы двинулись дальше. Когда солнца встретились на небосводе, я оглянулся на ходу. Тупка шла за мною след в след. Длинные, черные, словно грива резвуна, волосы развевались на ветру.

– Меня бы ты тоже так? – спросил я. – Ножом во сне, чтоб не мучился?

Она остановилась, отпрянула, будто я ее ударил.

– Это тебя следовало бы назвать Недоумком, – бросила она и отвернулась. Мне вдруг показалось, что Тупка сейчас заплачет, хотя я никогда не видел ее плачущей.

– Иди, чего встал, – донеслось до меня. – Иди, сказала, дурень.

На восьмой день мы добрались до первых сохранивших листву деревьев. Затем до ягодника, красного от спелой сахарницы. До зарослей кустарника с крупными сочными шарами орехов под тонкой скорлупой. Мы доели мясо и набили ими котомку. На девятый день мы вышли к реке.

Она разрезала свет пополам с запада на восток – широкая, полноводная и спокойная. Я встал на колени на берегу и напился всласть. Вода была студеная, чистая. Сквозь нее я видел стаю неспешно плывущих хвостунов, жирных, мясистых, не чета той мелюзге, что водились в ручье, пересекающем селение у южной окраины. Я отдышался, огляделся по сторонам. Стадо рогачей спускалось с речного берега на водопой шагах в тридцати. Я встал в рост, и вожак замер, уперся в меня взглядом. Затем фыркнул и повел стадо дальше.

– Они совсем дикие, непуганые, – вслух проговорила Тупка то, что было у меня на уме. – Значит, поблизости нет селений. Дальше мы не пойдем. Надо вырыть землянку. Натаскать в нее запасов, сколько успеем. До мороза еще дней десять. Переждем их под землей.

– А потом?

– Новой травой решим.

Мы рыли землянку на склоне холма, в податливом черном грунте, четверо суток – кинжалами, палыми древесными суками, а то и ладонями. Еще трое суток неумело укрепляли стены и свод срезанными стволами молодых иглолистов. Мы ободрали в кровь руки, насажали заноз, но мы сделали это – за пару дней до мороза жилище было готово.

Тупка развела костер, а я отправился на охоту и на закатах подкараулил одинокого рогача. Я спрыгнул ему на спину из ветвей иглолиста и полоснул кинжалом по горлу. На следующее утро выпал первый снег.

Тупка срезала волосы, свила из них тетиву и сплела лесу. Я смастерил лук и полдюжины стрел, из оставшихся наконечников нарезал рыболовных крючков. Мои неуклюжие, непригодные к каждодневной работе пальцы обрели вдруг сноровку и ловкость. Неожиданно мне стало казаться, что я много колец занимался именно этим – постройкой жилищ, изготовлением оружия, рыболовством, охотой. И что добился изрядного умения во всем этом.

Шли дни, становилось все холоднее. Реку сковало льдом. Я охотился, удил рыбу в выдолбленной колом полынье. С каждым разом оба занятия удавались мне лучше и лучше. Я теперь без промаха бил из лука усевшихся на ветки крыланов, иногда юрких, скачущих из дупла в дупло прыгунов. Бывало, удавалось завалить обгладывающего древесную кору рогача. Я сноровисто подсекал пучеглазых, жадно хватающих наживку с крючка рыбин. Еды было вдоволь. Ее было намного больше, чем когда-либо. Я больше не испытывал постоянного чувства голода.

Когда мороз отступил, снег стаял, а на реке вскрылся лед, Тупка внезапно захворала, потом слегла. Она задыхалась, хрипло и надсадно кашляла, лоб и щеки обнесло сыпью, затем кровавыми волдырями. Она стала впадать в беспамятство, трудно метаться на расстеленных на земляном полу шкурах. Я кинжалом разжимал ей зубы, насильно вливал в рот горячий мясной взвар и с ужасом думал, что буду делать, если она помрет. Я просиживал возле нее бессонные ночи, утирал пылающий жаром лоб, менял на ней исподнее и отстирывал его в ледяной речной воде.

Она прохворала много дней, но накануне равнотравья пошла, наконец, на поправку. Она лежала, закутавшаяся в шкуры, тихая, истончавшая, с запавшими глазами на измученном, посеревшем лице. Я сидел рядом с нею на корточках, и мне хотелось орать от радости, потому что я выходил ее, не дал, не позволил ей помереть.

– Мяса хочешь? – спросил я, когда наши взгляды встретились. – Или, может быть, рыбы? Я сварил похлебку. Очень вкусно. Хочешь?

Тупка отвела взгляд.

– Я страшная, да? – спросила она.

– Что? – не понял я. – Что значит «страшная»?

– Некрасивая?

Я озадаченно почесал в затылке. Мне и в голову не приходило думать о том, красивая Тупка или нет. Мы знали друг друга с младенчества и не расставались ни на один день. Что красивого или некрасивого может тут быть?

– Э-э… – замялся я. – Думаю, что…

– Помоги мне встать.

Я подал ей руку, поднял, но устоять на ногах она не смогла и упала бы, не успей я ее поддержать.

– Я чумазая. Мне надо вымыться. Искупаться.

– Сдурела? – опешил я. – Да ты едва в себя пришла, какое там искупаться? Подожди, я согрею сейчас воды и тебя умою.

Она вскинулась на шкурах и уставилась на меня, будто впервые видела.