Дарья Зарубина – Русская фантастика – 2018. Том 1 (страница 132)
Однако Пелевин более доброжелателен к читающей публике, а произведения Силаева умозрительны и герметичны. Словно проводимый писателем мысленный эксперимент и не предполагает наличие читателя.
Эти черты в полной мере присущи его дебютному роману «Недомут» (1998), в котором жизнь рассказчика разматывается, как клубок воспоминаний и ассоциаций. Со временем же Силаев и вовсе отказался от художественного повествования в пользу эссе и публицистических и философских заметок наподобие «Опавших листьев» Розанова или записей в «Живом Журнале» Дмитрия Галковского (на которого, кстати, он неоднократно ссылается). Таковы последние на сегодняшний день произведения писателя: «Гуманная мизантропия» (2007), «Глянцевая азбука» (2013) и «Критика нечистого разума» (2013).
Творческая эволюция Силаева, заменившего персонажей и сюжет рассуждениями о «субсистемах с позиций метасистем» может выглядеть радикальной, но она вполне закономерна для писателя, некогда охарактеризовавшего идеальный текст как бесконечный комментарий.
И все же можно лишь пожалеть о том, что творческая линия его первых произведений не получила развития. Именно в раннем творчестве Силаева – внимательного к механизмам социального и трансформирующего текст в сложную интеллектуальную конструкцию – с наибольшими на то основаниями можно увидеть продолжение традиций фантастики восьмидесятых – времени, когда в жанре правила бал еще одна волна, «четвертая».
В литературе одиночных волн не бывает. У каждой группы есть и предшественники, и последователи. И если говорить о последователях «цветной волны» по понятным причинам еще не приходится, то без внимания к ее предшественникам картина будет неполной.
«Четвертая волна» отечественной фантастики, по Дмитрию Володихину[22], – это авторы, пришедшие в фантастику из московского и ленинградского семинаров при Союзах писателей и прошедшие писательские «съезды» в Малеевке и Дубултах. Среди ее лидеров –
Одна из характерных черт «четвертой волны» (сам термин принадлежит братьям Стругацким) – это установка на высокий литературный уровень текстов. Готовность словом доказать, что фантастика ни в чем не уступает литературе «основного потока», а кое в чем ее и превосходит, давно присуща авторам фантастического жанра.
Как сказал один из лидеров «четвертой волны» Владимир Покровский: «…каждый из нас в душе хотел сделать фантастику литературой». И еще: «…мы пытались самым искренним образом делать именно литературу»[23].
Стремление играть (и выигрывать!) на литературных полях закономерно приводило к смещению фокуса с фантастических идей и миров на их обитателей. В центре внимания «четвертой волны» оказался человек – его психология и поведение в необычных обстоятельствах, взаимодействие человека и общества.
Вот что писал об этой трансформации Андрей Лазарчук: «Роль фантастического допущения стала ничтожной, оно использовалось уже откровенно как прием. Напротив, изображение окружающего мира сделалось предельно реалистичным, гиперреалистичным, натуралистичным. Человек стал мерилом всего»[24].
Литературные амбиции «четвертой волны» были вполне обоснованны. И главным препятствием для их реализации представлялись издательские ограничения на выпуск книг фантастического жанра. Например, у Владимира Покровского между публикацией первого рассказа и выходом первой авторской книги прошло семнадцать лет. Какой разительный контраст в сравнении с издательской судьбой «цветной волны»!
Однако, когда оковы советского книгоиздания пали, воспользовались новообретенной свободой совсем другие.
В девяностые на отечественный книжный рынок хлынул девятый вал переводной, преимущественно англо-американской фантастики. И «четвертая волна», авторы которой привыкли работать над романами несколько лет, конкуренции не выдержала. И хотя отдельные авторы продолжали, и даже успешно, публиковаться, намеченных «командных высот» они не достигли, а «четвертая волна» как явление прекратила свое существование.
Связанным с ней большим надеждам, которые питали и читатели фантастики, и сами писатели, не суждено было оправдаться.
К словам Лазарчука о «героическом поражении» «четвертой волны» следует добавить и горькое высказывание Владимира Покровского: «Единственное, что мы могли, если то, что мы пишем, действительно хорошо… это стать гумусом. Гумусом для тех, кто, читая нас, пусть даже в рукописях, учился бы писать свою фантастику, для тех, кому, может быть, повезет больше. Только это – быть гумусом или, если хотите, связующим звеном – могло быть нашим предназначением»[25].
Впрочем, авторы, которые пришли в фантастику в девяностые, наследовать традиции «четвертой волны» не спешили. На их долю выпала другая задача, которую иначе как героической и не назовешь: противостоять «вторжению» зарубежной фантастики и вернуть читателя фантастике отечественной.
Сложность такой «конкуренции» заключалась в том, что книги, ставшие новыми фаворитами любителей жанра, разительно отличались от фантастики советской, да и от той фантастики, которая была известна по переводам. И, пожалуй, самое значительное из этих отличий – иные стандарты развлекательности. Аттракцион и развлечение в отличие от размышлений и рефлексий прежде не были обязательными элементами НФ-текста.
Большинство авторов – кто по необходимости, а кто с удовольствием – последовали новым стандартам. В лихой фантастике девяностых сюжет главенствовал над идеей, а центральными персонажами все чаще оказывались герои и супермены.
«Вторжение» было отбито, но отличить нападающих от защитников представлялось уже почти невозможным. Победа далась дорогой ценой: символический капитал, накопленный фантастикой как интеллектуальной, провокационной, визионерской, оригинальной прозой, изрядно порастратили и героически прокутили.
Неудивительно, что «цветная волна», которая вновь обратила внимание на человека и вернула фантастике психологизм, была встречена с воодушевлением. Особая сосредоточенность на стиле и слоге произведений позволила увидеть в ее авторах наследников тех ценностей и устремлений, которые были свойственны «четвертой волне»[26].
И следует признать, что наследники в удовлетворении своих литературных амбиций преуспели куда больше предшественников.
Речь, разумеется, не о сравнении некоего «литературного качества» произведений (такие сравнения или противопоставления в большинстве случаев бессмысленны), а об инкорпорировании фантастических произведений и собственно авторов фантастики в пресловутый «литературный процесс» (вхождение в номинационные списки крупных премий, отзывы критики, публикации в «толстых журналах»).
И в то время как «четвертая волна» вела за признание фантастики литературой настоящие литературные же баталии, авторы «цветной волны», кажется, просто не заметили разделительных барьеров.
Однако это достижение – не единственное отличие двух «волн» отечественной фантастики. В процессе обретения литературных регалий «цветная волна» кое-что потеряла.
Критик Александр Ройфе писал в рецензии на сборник «Предчувствие «шестой волны»: «Персонажи сосредоточены на собственных эмоциях, а к окружающему миру равнодушны. Политика, социальные проблемы их почти не волнуют, что ярко проиллюстрировал, например, Н. Желунов, который, оживив Ленина в эпоху рыночных реформ, отправил его в парк кормить белочек»[27].
Действительно, произведения предшественников «цветной волны» плотно укоренены в социальной реальности. Одной из центральных тем «четвертой волны» было как раз социальное моделирование, своего рода проведение социальных экспериментов литературными средствами. Да и фантасты рубежа веков в лучших традициях если и не заставляли героя противостоять окружающему миру, то помогали герою этот мир изменять или как-то в нем обживаться.
Произведения «цветной волны», как уже упоминалось, максимально дистанцированы от нашей реальности, практически изолированы от нее[28]. Миры, описанные в них, – не отражения реального, а производные от прочитанного. Сопутствует этой литературоцентричности и отказ от экспансии, устремленной в космос или в будущее. Этот привычный жанровый хронотоп был отвергнут в пользу «внутреннего пространства» (
В «цветной волне» эта фокусировка достигла предельного выражения. Ее фантастика удивительно интровертна.
Освобождение жанра от ракет и роботов, отказ от традиционных фантастических тем, удаление от социальных проблем – еще один набор характерных черт «цветной волны». Такова оборотная сторона психологизма и литературоцентричности ее произведений.
Императивы «цветной волны», променявшей звездное небо на уютное обживание внутреннего пространства, вступили в противоречие с прежними жанровыми предпочтениями. Фантастике всегда был присущ и соразмерен масштаб, включающий в себя все человечество. Заключение ее в границы человеческой личности, предпочтение «внутреннего космоса» внешнему с ортодоксальных позиций воспринимается как умаление фантастики, пренебрежение задачами, которые были свойственны ей прежде.