Дарья Волкова – Встречные взгляды (страница 26)

Как много я, оказывается, помню. Наклоняюсь над Леной низко, так, что темные глаза и россыпь черных ресниц закрывают собой все.

– Не закрывайся от меня.

Черные ресница медленно вниз, потом вверх.

– Я не… – моя рука скользит выше. А вот тут точно так не было. Был какой-то пушок. Чуть-чуть. Сейчас – идеально гладкая нежная кожа. – Я не… закрываюсь.

Но я чувствую, как сжимаются ее бедра.

– Боишься? Ленка… – прижимаюсь лбом к ее лбу, зажмуриваюсь. Потому что ее глаза бьют меня наповал. – Не бойся. Я… Я стал чуть умелее, чем в двадцать. Тебе будет хорошо.

Неожиданно слышу ее негромкий смешок. Прошлое снова подает голос. Будто в нас течет два времени – то наше яркое, горячее, двадцатилетнее и сладкое настоящее. Такое вот сводящее с ума охренительное стерео.

Подвожу пальцы совсем вплотную.

– Не бойся. Самое страшное позади…

Ее пальцы скользят вверх по моей шее, затылку.

– А страшно и не было.

Она помнит. Помнит, что сказал тогда я. И что ответила она. Мы все помним оба. И от этого накрывает совсем по-настоящему.

Я все помню. Не только слова. Вкус. Запах. Как она выглядит, когда совсем готова, ждет, хочет, истекает желанием. Помню цвет, изгибы, припухлость. Все помню.

Теперь мы можем себе позволить не зажимать рты, не кусать губы. Быть свободными. Быть шумными. И меня уносит от того, какие звуки издает моя Леночка, когда ей хорошо.

И все-таки я не довожу ее до финала. Ловлю губами ее разочарованный возглас, делюсь с ней ее вкусом. Я знаю, чего ты хочешь, милая. Но только вместе со мной.

Я не только без цветов и вина. Я еще и без презервативов. Насколько я был повернут на этой теме в двадцать, настолько же я беспечен сейчас. По идее, должно быть наоборот. Но мне сейчас реально на все плевать, кроме того, чтобы снова оказаться с ней.

Наваливаюсь, прибираю ее к себе совсем близко, под спину, под шею. И беру.

Не помню толком, как было вчера. Амнезия. Вчерашнее быстро вытесняется сегодняшним. Тугой влажностью ее тела. Стонами мне прямо на ухо. Как сладострастно проходятся ее ногти по моей спине. В этом тихом правильном омуте по имени «Леночка» и в девятнадцать водились черти. За двенадцать лет эти черти в ожидании меня выросли и научились творить… именно черт знает что.

Нас срывает теперь уже по-взрослому. Так парни и девчонки не делают. У них для этого нет ни возможностей, ни фантазии. А у нас – есть. Вразнос, враскачку, жадно, почти до хрипа. Я до предела набухший, она уже пульсирует. У нее от моих пальцев будут на бедрах синяки. У меня на шее от ее зубов будут засосы. Плевать. Мы рвемся к финалу, забыв обо всем. И, достигнув, тонем в нем, горячем и сладком, как патока.

***

Он вернулся. Мой Лешка вернулся. И он совсем мой. Мой-мой. Потому что моя ладонь лежит на его груди. Потому что его губы прижимаются к моему виску. И все же… Все же я зачем-то говорю что-то странное.

– Леш… А ты можешь…

– Могу.

– Что?

– Все.

Мне одновременно и смешно, и как-то колко.

– Ты можешь… пообещать… Нет, по… поклясться… – боже, откуда во мне взялось это слово – «поклясться»?! – Чем-то важным… Что все именно так и было тогда? – окончание я выпаливаю на одном дыхании.

Леша накрывает мою руку своей.

– Могу Артемом поклясться. И Юлькой. Хотя… Нет, это глупо, извини. Что я про другую рядом с тобой. Это же не то, и я…

Захлопываю Лешке рот свободной рукой. Ты прав. Это глупо. Я начала говорить глупости, ты меня в это мне не поддерживай.

– Не надо.

– Ты вообще утверждала, что это не важно.

– Важно.

Леша поворачивается на бок, прижимает меня к себе, грудью к груди, закидывает мою ногу себе на бедро.

– Что мне сделать, чтобы ты поверила мне?

Втягиваю носом воздух, вот тут, у его шеи. Спустя двенадцать лет он пахнет так же. Мой Лешка пахнет так же. И то, что заставило меня задать этот глупый вопрос, растаивает во мне окончательно.

Зарываюсь носом в его шею.

– Ничего. Я тебе верю.

Лешка шумно выдыхает, прижимает меня к себе крепче. Так, что я чувствую его всего-всего. И его твердость тоже. Но мы же совсем недавно… Вот только что…

– Эй… Так же бывает… Так же бывает только в двадцать?..

Лешка негромко смеется.

– Представь себе, не только.

– Неугомонный.

– Только с тобой так.

Мне хочется верить в то, что это на самом деле так. Что у нас есть что-то такое, что только для нас двоих. В девятнадцать в это верится охотно и безоговорочно. В тридцать плюс в это хочется верить отчаянно.

– Леш… – провожу по его спине рукой. – А давай сейчас в душ и спать. А завтра с утра я тебе…

– Что?

– Ну… то самое…

– Ленка… – он смеется и тоже ведет рукой по моей спине вниз. – Ну ладно, ты в девятнадцать лет стеснялась сказать «минет». Но сейчас-то…

– Ладно! Давай сейчас спать, а завтра утром – минет!

– М-м-м-м… – его пятерня лапает меня за пятую точку. – Пойдем завтра утром вместе в ванную? И ты меня прямо там?..

– Точно.

– Соблазнительное предложение… – его палец вдруг ныряет внутрь. – Но это не объясняет, как уснуть сейчас.

Прогибаюсь под его прикосновениями. Да, как уснуть сейчас – совершенно непонятно.

***

Первая мысль при пробуждении – именно о том Ленкином обещании. Да-да, я все помню – мне обещали с утра минет! И только вторая мысль о том, почему я проснулся.

Какая-то сука барабанит в дверь. Громко. Долго. Настойчиво.

Под боком сонно ворочается Ленка. Я целую ее в теплую щеку и сажусь.

– Я открою.

Лена что-то бормочет, но я уже натягиваю на голое тело джинсы – трусы найти не могу, и черт с ними. Ругаюсь сквозь зубы, пытаясь не прищемить. И с матами на губах иду открывать.

Кто там, мать вашу?! Уборка номеров? Вы очень не вовремя.

За дверью совсем не сотрудница отеля. Это мужчина. И я его знаю, хотя видел только на фотографии.

Это Калинкин Анатолий Дмитриевич. Ленкин бывший.

Приваливаюсь плечом к косяку, перекрывая проход, складываю руки на груди, дергаю подбородком – чего надо?

Он смотрит на меня со смесью недоумения и неприязни. Ты мне тоже пиз*ец как не нравишься, мужик!