Дарья Волкова – Кот, Осел и… Маша (страница 4)
Таня чувствовала, что что-то не так. Хотя казалось, что все так. Только вот Илья был… другой.
Он тревожился. И эта тревога передавалась Тане. Прогулка перед выступлением – ничего особенного. Надо сосредоточиться, надо собраться. Илья не раз уже так делал, но…
Что-то происходит. Когда Илья ушел, Таня не смогла находиться в номере в одиночестве. Надо чем-то занять время, надо чем-то занять мысли. Вернее, надо от мыслей избавиться. И лучший помощник в этом деле – шопинг. Благо отель находится в центре города, вышел на улицу – и сразу окунулся в разнообразие магазинов. Таня тратила деньги. Не на себя, на других. Купила маме красивую косметичку и пару перчаток из тонкой кожи, папе – футболку с принтом нью-йоркских небоскребов, очень стильную, Ине – кепку. Почему у брата нет кепок? Ему пойдет! Женечке – ароматические свечи, которые он использует для медитаций. Илье… Илье Таня купила тонкий кашемировый шарф. Хотя шарфов у него было достаточно, но этот такой красивый! Таня не удержалась. Единственная загвоздка вышла с родителями мужа. Таня боялась промахнуться. Они, конечно, люди воспитанные и ничем себя не выдадут, если подарок придется не ко двору, улыбнутся, поблагодарят, но для них сувенир все же лучше покупать в компании Ильи.
Таня понимала, что у нее стресс, что шопинг – всего лишь попытка сбросить напряжение. И попытка удалась.
Когда Илья вернулся в номер, Таня сидела в кресле в окружении многочисленных пакетов и думала, поместится ли все это в чемодан?
Илья окинул взглядом все это богатство и спросил:
– Давай сходим пообедаем куда-нибудь?
– Давай! – Таня тут же вскочила с кресла.
Про то, как это все упаковать, она подумает потом. Тревога возвращалась. Надо снова чем-нибудь заняться. Например, обедом. Чудесное предложение.
Через несколько минут они снова шли по той же улице, где часом раньше Таня делала свои покупки. Только теперь искали подходящий ресторан и рядом был Илья. Молчаливый и чем-то пугающий Илья.
Что у тебя случилось? Расскажи мне. Я же чувствую, тебя что-то тревожит…
Но он молчал. И она молчала тоже.
Перед входом в небольшое уютное заведение Таня неожиданно расчихалась и сразу же почувствовала руку Ильи на своей пояснице. Захотелось тут же прижаться к его плечу, спрятаться. Но у дверей уже стоял сотрудник с профессиональной улыбкой, и, вместо того чтобы прижаться, Таня улыбнулась сотруднику и шагнула в зал.
Ресторан был небольшой и уютный, столики располагались друг от друга на приличном расстоянии, создавая ощущение уединенности. Они сели у окна. За стеклами осенний Нью-Йорк, столько раз виденный в кино. А вот теперь без пленки.
Илья заказал мясо, Таня рыбу.
Она не знала, как начать разговор. И это тоже было новое. А за окном подул ветер, и с деревьев посыпались листья.
– Смотри, какой листопад, – сказала Таня.
Илья бросил короткий взгляд в окно и кивнул. А спросил совсем о другом:
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, готовлюсь к концерту, – собственный бодрый голос показался Тане фальшивым.
Илья усмехнулся:
– Цветы мне подаришь?
– У меня были другие идеи, но если ты хочешь цветы…
– Нет-нет, я не буду сдерживать твою фантазию, – он все-таки рассмеялся, и у Тани немного отлегло.
Она улыбнулась в ответ. Наверное, это просто осень. Осенью всегда немного странное настроение.
Заказанные блюда принесли достаточно быстро, и оба с аппетитом приступили к дегустации. Напряжение исчезло, разговор потек сам собой.
Да, это просто осень. И очень важный концерт. Только и всего.
– Мама сегодня написала, что Ваня вернулся, – поделилась Таня новостью.
– С бородой и попугаем?
– Про это ничего не знаю, но с двумя ногами точно.
– Это хорошо!
– Если честно, уже хочется домой, – Таня отставила в сторону пустую тарелку. – Вот сегодня выступим… Ты уже решил, что будешь играть на бис?
Юня пожал плечами:
– Я сын скрипачки. «Кампанелла».
Таня улыбнулась. К тому времени, когда принесли чай, душевное равновесие было полностью восстановлено. Листопад за окном завораживал, муж напротив улыбался, и все стало как прежде.
А после возвращения в номер это ощущение снова пропало. Илья показался Тане рассеянным. Вместо привычной собранности. Раза два он замирал, словно что-то забывал и пытался вспомнить, потом отмирал и продолжал движение по комнате. Таня пугалась.
Уже одетая и полностью готовая, она подошла к Илье, коснулась губами его щеки и тихо спросила:
– Все хорошо?
Он кивнул и обнял ее. Вот так бы постоять подольше, послушать друг друга, не разъединяться, но… время.
В машине до концертного зала они молчали. Илья настраивался, все больше погружаясь в себя. Таня не мешала, не сбивала, просто сидела рядом.
А потом они привычно попрощались. Он пошел за кулисы к оркестру, она – в зрительный зал.
Полные неподдельной, уже не таимой тревоги глаза жены – это то, что способно привести в чувство. Не пугай любимую женщину, Илья Королёв, чему тебя отец учил? Ну, конечно, этому прямо так не учил. Но решать свои проблемы самостоятельно и не втягивать в них свою женщину – это азы жизненного кредо мужчин Королёвых. Знать бы еще только, что это за проблемы такие…
Ладно, будет день – будет и пища. Или проблемы. Или что-нибудь еще. Что-то – да будет. А сегодня – концерт. Привычное состояние отрешенности от мира, погружение в свой собственный мир, где есть только он и музыка, – это состояние никак не приходило. Вместо этого в голову лезло какое-то суетливое, сиюминутное, бытовое. Внимание постоянно ускользало на какие-то посторонние предметы, и его усилием воли приходилось стягивать обратно. К концерту. К Рахманинову. К Карнеги-холлу.
Только приехав в концертный зал, Илья смог наконец сконцентрировать внимание. И даже, похоже, убедил в этом Таню. Хотя бы немного.
Рахманинов вдруг стал чужим. Незнакомцем. Тем, кто говорит на чужом для Ильи языке. Тем, кто не понимает, что говорит ему Илья. Но самым страшным было не это. А какая-то совершенно дикая, необъяснимая усталость. Опустошенность. Вымотанность. Это чувство было знакомо Илье, это неизбежная плата, входной билет в его искусство.
Но чтобы так сильно – впервые. Когда темные точки перед глазами. Ноги едва держат, и каждый поклон – с приступом головокружения. И рук просто не поднять. Да, вот руки…
За кулисами он жадно пил воду, дышал, как выброшенная на берег рыба. И осознавал тот факт, что выйти на бис просто не сможет. Нечем играть. Внутри пустота. И рук не поднять, их как будто нет. В одном из упражнений для спины, что регулярно делал Илья, при разведении рук и раскрытии грудного отдела рекомендовалось представлять, что руки огромные, длинные, простираются до горизонта. Илье почему-то легко это представлялось. А сейчас представлять ничего не надо было. Рук не было. Вместо них была пустота – пугающая и почему-то горячая.
«Ты уже решил, что будешь играть на бис?»
Танин вопрос казался теперь пророческим. Да, кто-то очень хреновый Нострадамус. «Кампанеллу» сын скрипачки сейчас точно не сыграет. Да ничего не сыграет.
Мимо него, дежурно улыбаясь, прошел конферансье, направляясь на сцену. Программа бисов – а Илья с ужасом осознал, что их запланировано два, – была согласована заранее. Он протянул руку, которой нет, останавливая сотрудника Карнеги-холла.
Не сыграет Илья сейчас «Кампанеллу». Не сыграет. Ничего не сыграет. Как же стыдно.
Разве что…
– Второго биса не будет. И я заменяю «Кампанеллу» на другое произведение.
Конферансье кивнул. Спустя несколько секунд Илья услышал его голос, объявляющий:
– Ференц Лист. «Грезы любви».
В четыре руки. Пожалуйста.
Раньше такое положение женщины называли – быть в тягости. Воистину, велик и могуч русский язык, потому что точнее – не скажешь. Именно в тягости. Тяжелое все – живот, казавшийся просто огромным, ноги, которыми временами Майя едва переступала. И голова была тяжелая. Думалось в последнее время с трудом, и в основном на бытовые темы.
Скорее бы уже, скорее.
Майя осознавала, что после рождения ребенка начнутся другие сложности, но рассчитывала, что хотя бы телу после родов станет легче. Хотя ни о каких родах речи, конечно, не шло. Учитывая ее возраст, Майе было назначено кесарево сечение. Майе за всю жизнь не сделали ни одной операции, даже зубы не удаляли. Как все пройдет?
Грядущая операция ее серьезно беспокоила. Но, впрочем, волноваться Майя уже порядком устала. Как-нибудь. С Божьей, как говорят, помощью. И высокопрофессиональной медицинской. И мужа своими волнениями пугать нельзя, он и так весь на нерве. Поэтому сегодня они волноваться не будут, они будут смотреть выступление сына – старшего сына! – в Карнеги-холле, несмотря на глубокую ночь. Между Москвой и Нью-Йорком – восемь часов разницы во времени. Но пропустить прямую трансляцию они никак не могли. Майя выудила из тарелки последний, невозможно скользкий ломтик хурмы, отправила его в рот и облизала пальцы.
Единственный человек, который мог бы попенять сорокашестилетней преподавательнице консерватории на такое пренебрежение хорошими манерами, был занят настраиванием телевизора. Прямая трансляция должна вот-вот начаться.
На экране показался концертный зал, сцена, одинокий рояль на ней.
– Готово, – прокомментировал Илья очевидное, вставая. Не без усилия. Двое молодых родителей! Что отец будущий, что мать на ноги встают не без труда. Ладно. Минутка черного юмора завершена. Майя убрала тарелку на стеклянный столик и приглашающим жестом похлопала по дивану. У нее были захватнические планы на мужа – она уже решила, как устроит на нем ногу. А то и обе. Все меняется со временем. С возрастом. Но в его объятиях по-прежнему отступают все тревоги.