Дарья Туманова – Люся, труп и немного лимонада (страница 2)

– Я вообще редко верю до кофе.

– Он был тут раньше. Утром. Я его заметила на одной из фоток – стоит у лимонной стойки, смотрит. Прямо в камеру.

– И?

– И… я решила, что это знак.

– Знак чего?

– Что дух мужчины хочет, чтобы мы завершили его незавершённые дела.

– Люсь, хватит смотреть Netflix под полусухое вино.

– Я не смотрела Netflix! Я пересматривала «Пуаро». В оригинале!

Пока Люся строила духовную теорию, Рита занялась ящиками с поставкой. Привезли новые лимоны, мяту, сиропы, и как обычно – коробка, обмотанная скотчем, которую доставщик уронил у калитки со словами:

– Простите, чуть не снес ногу. Он странный какой-то. Звенит изнутри.

Коробка звенела. Рита занесла её внутрь, поставила на стул, открыла… и замерла.

Внутри – лимоны. Настоящие. Желтые, тугие. И… конверт. Завёрнутый в плёнку. Без маркировки. С единственным словом на бумаге: «ПРОЧИТАЙ. Только ты.»

Никакого адреса. Никакой подписи. Просто аккуратный почерк, знакомый и незнакомый одновременно. И тонкий запах… Не лимонный. Бумажный. Старый.

– Люся, иди сюда.

– Что? Нашла следы потустороннего?

– Почти. Нашла конверт. Без обратного. В коробке с фруктами.

– Это однозначно подклад. Мы в деле. Он с нами говорит.

Рита покачала головой и поднесла конверт к свету. Внутри – не фото, не деньги, не проклятие (что уже приятно). Просто лист, исписанный от руки:

«Если ты читаешь это – значит, всё пошло не по плану. Я должен был всё передать лично. Но не успел. Не спрашивай, кто я. Лучше спроси, что ты увидишь, если посмотришь на фото, где мы оба были, но ты не заметила. Найди его. Пока не поздно.»

– Это… – начала Люся.

– Это странно, – закончила Рита.

Пока на улице зевали фонари, а в воздухе собирался дневной зной, в павильоне "Лимон и Мята" начиналась история, к которой Рита точно не была готова. Ни по образованию, ни по меню. Но зато у неё были лимоны, косынка и подруга, уверенная, что умерший вот-вот даст сигнал через огуречный рассол. А может, этого и было достаточно.

Хотя, если быть честной – подруга была испытанием посерьёзнее, чем любые духи. Рита поймала себя на мысли, что уже третий раз за день не спрашивает: "А где Люся?" – и это её слегка пугало. Когда Люся не в поле зрения – это значит, что она где-то уже творит. А это почти всегда оборачивается бедой. Для Риты.

Как, например, в прошлую субботу.

– У нас будет ночь сакрального освобождения, – заявила Люся, выдернув Риту с дивана, где та мирно листала каталог сиропов. – Я записала нас на ритуал сброса телесных блоков.

– Я уже сбросила. В ванну.

– Не шути. Это важно. Там будут настоящие практики. Гвозди. Песок. Свечи.

– Ты сейчас описала или пытки, или подпольную фотостудию.

Но, конечно, Рита пошла. Она всегда идёт – сначала неохотно, потом с тоской, а потом – с отчётом в отделение полиции. На этот раз их встречала женщина по имени Яна. В комбинезоне. Без обуви. С глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя или в маркетинговый план.

– Сегодня мы освободим свои тела от боли предков. Солью, хороводом и дыханием.

– Мы будем дышать? – спросила Рита с тревогой.

– Активно. Через кожу.

– Я даже не буду спрашивать, как.

И всё бы ничего – если бы мероприятие не проходило в конференц-зале муниципального центра занятости. Там был проектор, слайд «РАСКРОЙ СВОЮ ЭНЕРГИЮ», и… ведро с солью. Участникам предложили встать в круг, взять друг друга за мизинцы и представить, как родовые обиды покидают пупок.

Рита держалась. До момента, пока Яна не включила музыкальный трек под названием «Звук горлового хмеля» – и не начала выкрикивать имена славянских богинь.

– Здравствуй, Мара!

– Прости, Мара!

– Выйди, Мара!

– А кто такая Мара? – прошептала Рита.

– По ощущениям – уборщица, – ответила Люся, – у нас во дворе тоже кричали, когда она в подвале сидела.

Дальше был обряд «освобождения от боли через песок». Участникам выдали по банке песка и предложили «высказать ему всё».

Рита решила быть вежливой и сказала просто:

– Я не уверена, что ты виноват.

Но мужчина напротив, видимо, сильно пострадал от строительных материалов – он кричал на песок громко и с матом. После этого их с Люсей попросили покинуть зал.

– Так что, мы всё? – спросила Рита, стоя на парковке под фонарём.

– Практика закончена.

– С катарсисом?

– С угрозой подать на нас в суд.

– Нормально.

– Но, Рит… мне кажется, у меня ушла одна обида.

– Какая?

– Что ты всегда права.

И теперь, сидя в «Лимоне и Мяте», глядя на конверт с надписью «ПРОЧИТАЙ. Только ты.», Рита подумала: если бы всё это придумала Люся, она бы оставила след из кунжута и шаманский колокольчик. Но тут было всё иначе.

Спокойно. Жёстко. Тихо. И в этой тишине, где маятники молчали, а песок не получал угроз, Рита впервые почувствовала: это – не ритуал. Это – дело. И в этот раз в зал её попросят не за шум, а потому что кому-то слишком не понравится, что она начала вспоминать.

ГЛАВА 3

В которой старое фото внезапно оказывается ключом, а Рита впервые чувствует: это не просто случайность. Это – чей-то план.

Фотографии – вещь коварная. Они хранят не только лица, но и то, что ты предпочёл бы забыть: прическу в девятом классе, бывшего, который говорил «йогурт» через «ё», или своё выражение лица, когда ты ещё не знала, что тебя фотографируют в момент, когда ты чихаешь и одновременно жуёшь жвачку.

Рита сидела на полу в кладовке, вытащив с верхней полки коробку с фотографиями, которую она обещала разобрать уже лет пять. Коробка пахла пылью, старой бумагой и чем-то, что могло быть как сухой розой, так и мятной подушечкой из времён её преподавательской молодости.

Люся, как водится, стояла над душой и периодически озвучивала ненужные комментарии:

– Ооо, вот это фото с выпускного. Тут ты с Гришей! У него потом седина пошла с девятнадцати!

– Люся…

– А тут ты в линейке, у тебя в руке микрофон. Улыбка напряжённая, как у человека, который одновременно выступает и держит в голове список двоечников.

Рита перекладывала снимки, один за другим, и вдруг рука её застыла.

На глянцевом отпечатке 10х15 была веранда. И стол с лимонадом. И она сама – в фартуке, смеющаяся, с тарелкой сырников в руках. И… мужчина. В углу кадра. В тени. Белый костюм. Лицо – размыто. Но что-то в нём кольнуло.

Она никогда не помнила, чтобы его снимали. Никогда не замечала. А фото, судя по дате, сделано за день до происшествия.