Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 55)

Старый управляющий непонимающе оглядел меня.

– Ох, сынок, не понимаю…

– Ну как же. Мы ведь провалили условие отца – у нас не получилось повторить «Душу Капули». Значит, и наследства нам не видать. Но мы не расстроены, правда. Я даже рад, что так вышло, я понимаю…

– Теур-бато, ничего-то вы и не поняли! – Сервано смотрел нас как учитель на учеников, не выучивших урок. Его морщинки углубились, но в них залегло лукавство, а не печаль. – Так ничего и не поняли… «Душа Капули» – она не здесь.

Он указал на бутылку.

– Не здесь.

На бокал.

– Не там.

На виноградники за окном.

– Она, прежде всего, здесь.

Сервано по очереди прикоснулся к груди каждого из нас.

– Душа не попадёт вино, коли тут оно пусто. – Сервано постучал себя по груди. – А посему «Душа Капули» – не вино. Это – вы.

Эта истина была слишком простой, чтобы понять её сходу. Только чувствовать. Теперь я почувствовал. Внутри меня разливался свет и тепло души. И вина. Хотя так ли они теперь различимы?..

– Ведь не вино хотел сделать Мавран-бато. Хотел, чтобы домой вы воротились, чтобы снова семьёй стали. Не остались как он – одни, да без души своей… – Сервано промокнул глаза платком.

– Я понимаю, но как… – начал Нино, но Сервано замахал рукой.

Старый управляющий, порывшись в карманах жилетки, достал и протянул мне сложенные смятые листки – в них содержалось длинное письмо отца, адресованное Сервано, с указаниями после его кончины. Я пробежал его глазами и понял, какой отрывок должен зачитать вслух:

«…Только ты, дорогой друг, сумел разгадать глубину моей сокрытой раны. Я всегда видел это по твоим глазам. Оправданий у меня нет, но и сил тоже. Со смертью Ламели я навсегда утратил свою душу, и в слепоте своей позволил утратить её и сыновьям. Мои раны не позволили исправить эту ошибку при жизни, так пусть же с моей смертью их сердца снова станут открыты для дома. Потому я поручаю тебе…»

– Знаете теперь всё, сынки. А коли мне Мавран-бато поручил рассудить, исполнена воля его, али нет, так я и рассужу. И решение моё – исполнена. По глазам вашим вижу, по сердцам. Пусть я и стар уже, а вижу получше вашего.

Сервано глянул на нас с притворной строгостью. В голове у меня опустело – я пока не мог осознать всё сполна. Но со временем осознаю.

– Ох, побегу, Мавеби-сули всё поведаю, – неожиданно встрепенулся Сервано. —Она там, небось, уж извелась вся!

Когда старый управляющий оставил нас одних с рухнувшим на головы наследством, мы долго сидели в молчании.

– Думаю, я должен извиниться.

Наши головы резко повернулись в сторону Сепо.

– Перед отцом… Я хочу сказать… – Сепо тупо глядел на свои сцепленные руки. – Порой я был к нему слишком груб. Пусть он этого уже и не узнает. Но, возможно, старик был не такой уж и тиран. Может, стоит его наконец простить… То есть да, отцом он был никудышным. Но он потерял самое дорогое, его сердце было разорвано, и он так и не смог излечиться. А мы были лишь ещё бо́льшим напоминанием о его ране…

Голос Сепо дрогнул и оборвался. Он отвернулся к стене.

– Мы все были ранены. И мамой, и им, – послышался тихий, мягкий голос Нино. – Но, в отличие от отца, мы стали сильнее и сумели на свои взглянуть, дотронуться. Залатать. Да, шрамы останутся навсегда, но уже никогда не будут так болеть, и сделают нас только сильнее.

Я встал и поднял бокал. Братья поднялись вслед за мной.

– И я благодарен им за это. Благодарен отцу… – Голос был будто бы и не мой. Я слышал его откуда-то со стороны. – Но нет, я не прощаю его. Не прощаю за то, что, хоть он и растил нас из отцовского долга, позволил своей любви к нам умереть вместе с матерью. Не прощаю за то, что он даже не пытался справиться со своей скорбью. Не прощаю за то, что из-за своей гордости не рассказывал правду и не пробовал наладить с нами отношения. И я хочу, чтобы эта память всегда была со мной, дабы я избежал тех же ошибок. Но при всём этом, я благодарен ему. За то, что он сделал, и за то, что не сделал. Благодаря этому мы здесь. Мы с вами. И я этому рад. Я рад, что я его сын и ваш брат.

Я поднял повыше бокал – чтобы упавшая с моего подбородка слеза не испортила тонкий вкус вина. Нино улыбался. Его глаза и щёки блестели от слёз. Сепо шмыгал и вытирал глаза тыльной стороной ладони. Мы разом опустошили свои бокалы, и наполнили свои души. Посидели молча ещё некоторое время. Было просто хорошо.

– Чуть не забыл. Нино! Ты же должен показать нам результаты конкурса, – встрепенулся Сепо.

Нино скромно улыбнулся и принёс большой запечатанный конверт.

– Ну же, открывай! – Сепо нетерпеливо потирал руки.

Нино взвесил конверт руках, провёл пальцем по его углам и, выпустив воздух, открыл. Он достал вложенное письмо, пробежал глазами. Улыбнулся. И убрал обратно в конверт.

– Ну?! – крикнули мы с Сепо одновременно. Нино продолжал улыбаться.

– Давайте я лучше покажу вам рисунки, которые отправлял на конкурс. Они тут, их вернули. Я же обещал.

Мы с Сепо нервно переглянулись, но улыбка Нино была искренней. За ней не была спрятана буря или печаль. Только смирение и смелость.

Он протянул нам несколько рисунков, которые отправлял на конкурс. На них был наш дом, семья. Только глазами Нино. Вот Сервано, трепетно взвешивающий в руках гроздь спелого винограда. Хохочущая Фируж, которая снимает с дерева гранат и протягивает в испачканной соком руке. Сепо с зарумянившимися щеками весело отплясывает на празднике урожая. И я, влюблёнными глазами взирающий на нашу розу, ещё более нежную и волшебную в исполнении Нино. Они были прекрасны. Нино всех видел нас прекрасными.

– Этот я, пожалуй, заберу. Можно ведь? – Сепо держал в руках тот, на котором мы втроём, изнурённые, но довольные валяемся прямо на земле.

– А, да, конечно, забирай.

– Благодарю. От меня тогда тебе… м-м… купон на скидку в моём будущем – уже точно – ресторане! Вам обоим!

– Ого, ну-ка порази нас размахом твоей новообразовавшейся щедрости. И какая же? – поинтересовался я.

– Самая максимальная. Пять процентов.

Мы с Нино неодобрительно заулюлюкали.

– Ай, чёрт с вами, восемь! Больше не дам – разорите же, шельмы.

Мы посидели вместе ещё немного – допили вино, поговорили ни о чём. Наступила пора расходиться. Собирать вещи, заканчивать дела. И отправляться. Каждый – в свою сторону, но каждый – с домом и семьёй за плечами. Мы крепко пожали друг другу руки и обнялись. Да, пора.

– А, Теур, можно… – Нино робко заглянул ко мне в комнату.

– Да, конечно.

– Я подумал, раз Сепо забрал рисунок, тебе тоже нужно что-то забрать. Вот. Хотел подарить тебе вот этот. Думаю, ты сам поймёшь, что с ним делать.

Он протянул мне аккуратно свёрнутый и упакованный в коричневую бумагу рулон.

– О, спасибо большое. Нино, ты настоящий талант, правда. У тебя всё получится.

– Я знаю, спасибо. У тебя тоже…

– Думаю, да…

– Ну ладно, пойду дальше собираться. И надо проконтролировать Сепо, а не то он полдома вынесет.

Я усмехнулся и подошёл ближе к двери проводить брата.

– А, Нино, постой. – Я придержал его за локоть. – Я хотел поблагодарить тебя за фотографию. Не уверен, как, но она мне помогла.

– Фотографию? О чём ты?

– Ну, ту нашу фотографию, которую ты мне в альбом вложил. Это был не ты?

– Ты что-то путаешь. Вообще Сепо проявлял фото, лучше узнай у него…

– Вот как. Да уже, в общем, и так всё ясно. Спасибо.

– Ага. Ну давай.

– Давай.

Я закрыл дверь и сел на разворошённую кровать со свёртком в руках. Недолго думая, развязал тесёмки и развернул рисунок. Это был мой портрет. Тот самый, серый и безликий, но… Теперь на нём появились первые оттенки. Пусть не совсем яркие, робкие и приглушённые, но видимые. Их увидел Нино, и теперь видел я. Мои первые цвета.

Я осторожно свернул и запаковал портрет. Я знал, что надо делать. И я был к этому готов. Готов идти. Бежать. Искать.

Свои слова.

Цвета.