Дарья Тарасова – Вино Капули (страница 51)

Вот он – серый мир моей повседневности. Неужели это всё?

Я встал и прошёл в спальню, расслабляя галстук и стаскивая с запястья часы. В гардеробе висело несколько одинаковых рубашек и чёрных костюмов. Я стянул брюки и комом запихнул в недра шкафа – мой детский протест против этой форменной системы. Рука наткнулась на небольшую обувную коробку. Открыв её, я увидел альбом в бордовом кожаном переплёте – подарок от братьев на мой день рождения. Что-то из другой жизни, другого мира. Он так и остался пуст – я не сумел записать туда ни единого слова. У меня не было своих слов – я их так и не нашёл. А те, что у меня уже были, были не мои.

Вместе с альбомом я опустился на кровать, огибая пальцами тиснение в виде переплетающихся крон деревьев и виноградных лоз. Я открыл альбом, дабы полюбоваться пустыми листами моей души, и из него на пол выпала небольшая карточка. Это была фотография, вложенная кем-то без моего ведома. На ней мы втроём с братьями стояли перед виноградником, держась за плечи и щурясь от яркого солнца. Кажется, это было в первый день сбора урожая – тогда Нино заставил нас всех сфотографироваться на старый плёночный фотоаппарат отца. Справа, как всегда в чёрном, стоит Сепо. Левая рука в дорогих часах небрежно закинута в карман, в глазах самодовольный прищур, сквозь чёрную бороду сверкает белоснежная улыбка. Слева высится Нино – на ногах шаровары, на груди плетёный амулет, в выгоревших кудрях запуталось солнце. Между ними я в потёртых джинсах и доживающей последний сезон футболке, в волосах кавардак, на лице счастье. Я не сразу узнал себя – быть может, дело в непривычной щетине на загоревшем, похудевшем лице. А может…

На обороте фотографии ровным почерком было написано: «Всегда братья. Всегда Капули», год и место.

Я долго смотрел на пустые страницы альбома и лежащую меж ними фотографию. Меня обуревали чувства. Одни разгорались, другие затапливали. То становилось слишком ярко, то слишком темно. В вакханалии внутренней борьбы я лишь смутно различал смыслы.

Часть меня, обитавшая в этом пентхаусе, недоумевала, как можно сетовать на свою обеспеченную тихую жизнь, когда в мире есть обездоленные? Какое право я имею быть несчастным в счастье большинства? Как могу бросить всё, ради чего жил всё это время?

Другая часть, запечатлённая на этой фотографии, просто хотела быть собой. Каким бы потерянным, маленьким или бесполезным это Я ни было.

Мне начало жечь запястье. Я опустил взгляд и увидел тоненький плетёный браслет – его повязала нам с братьями старейшина деревни на празднике урожая. Он был таким же инородным объектом здесь, как альбом или я…

Отыскать собственное счастье, жить ради себя, а не того, для чего живёт большинство.

Не бояться.

Если бояться, то не сдаваться.

Если сдаваться, то начинать заново.

Даже если навсегда суждено оставаться никем, то оставаться хотя бы собой. Теуром Капули. Сыном Ламели и Маврана. Братом Сепо и Нино. Никчёмным, но усердным работником. Пилигримом, прокладывающим новое русло для своего пересохшего ручейка. Быть может, если верить и трудиться, можно отыскать путь к океану?

В неугасающей буре я начал понимать одно. Виноват не город, не люди и не стеклянные исполины. Только я. Только моя слабость перед системой, перед стремлением спрятаться в общем течении, быть частью чего-то, чему я не принадлежу. Только моя проблема, что другие нашли в этом своё место и смирение, а я – нет. А значит никто, кроме меня, не сможет это исправить. Чего я, в сущности, ждал? Что, возвратившись в поток, жизнь сама по себе наладится, страхи и горести развеются, а я даже не промочу ног. Но так не бывает. За все эти годы так и не было, и уже не будет. Моя душа, раз познав просторы, уже никогда не сможет быть счастливой в стеклянной клетке.

Тогда что я вообще здесь делаю? От чего я прячусь? Наверное, от правды. Правда всегда страшнее всего. Правда в том, что я не знаю, кто я и какое место у меня в мире. В том, что, будучи взрослым лбом, я не знаю, что делать и куда идти. Мне страшно. В мир, на который я равнялся и под который стачивал свои углы, я больше не умещаюсь. Но он не конечен. Его бесконечность пугает своей неизвестностью. Познать её и выжить стоит равных необъятности усилий. Я не верю, что справлюсь, что мне хватит ума, как Сепо, или таланта, как Нино. Но, может, будет достаточно моего сердца? Сердца, устремлённого в небо, в бескрайние дали путей и возможностей обрести счастье?..

Что же я делаю?..

Невольно мои мышцы напряглись – тоненькая ниточка врезалась в запястье и лопнула.

Входная дверь громко захлопнулась, выводя меня из оцепенения. Разбегающиеся в глазах образы собрались в единую реальность квартиры. Стук каблуков по полу заглушил остальные мысли. Я чувствовал во рту металл – сейчас. Хватит ждать, хватит откладывать жизнь на потом.

– Я принесла ужин! – звонкий голос Ларки послышался из гостиной, в которой мы обычно ели. Я вышел навстречу и столкнулся с ней, выходящей из ванной.

– О, ну мы уже сто раз обсуждали, дома нужно тоже выглядеть прилично, иначе мы быстро скатимся в посредственный быт! Я переложила твои брюки на верхнюю полку, если ты вдруг не нашёл. – Её руки ловко доставали контейнеры из бумажного пакета азиатского ресторана и раскладывали на обеденном столе. – Кстати, ты говорил с Сирилом? Он ждал сегодня от тебя звонок.

Мне было не до штанов и не до Сирила – моего бывшего начальника, про существование которого я уже позабыл, – я был слишком сосредоточен на той мысли, которую мне предстояло ей донести. Бодрым шагом я приблизился и взял её руки в свои, вынуждая посмотреть мне в глаза. Ларка смешалась, но быстро собралась и выжидающе приподняла бровь.

– Ларка, я должен тебя поблагодарить. За всё, что ты для нас сделала, что ты сделала для меня. Но я так больше не могу. Всё это притворство… Это не моя жизнь. Я не хочу, чтобы это было моей жизнью. Я ищу другого…

– Но чего? – нахмурившись и выдернув свои руки из моей хватки, спросила она. Я опустился на стоящий рядом стул и глянул в потемневшее от вечера окно.

– Не знаю. Не буду врать тебя, я не знаю. Но это точно не здесь. Не с тобой. Я хочу быть счастливым. И несчастным. И весёлым. И грустным. Хочу чувствовать, хочу любить. Пусть до помутнения, до боли, слёз, но по-настоящему. И ты тоже заслуживаешь того, чтобы тебя любили – страстно и честно. И заслуживаешь полюбить сама.

Ларка села на соседний стул. Она потёрла переносицу и сцепила руки перед собой, словно готовилась к важным рабочим переговорам.

– Но ведь мы уже говорили об этом. У нас всё в порядке. Мы в порядке. И даже лучше. Скоро всё станет даже ещё лучше! Скоро я войду в совет и смогу выхлопотать тебе старое место. Или даже что-то получше! Об этом стало известно на прошлом собрании директоров, я рассказывала, поэтому я решила не терять времени – надо обработать их, пока тёпленькие.

– Я этого не хочу. Я вообще не уверен, что хочу тут оставаться…

– Но твоё место здесь! Вместе со мной. Ты же мой партнер. Мой жених, между прочим! Как можно бросить всё, ради чего мы старались? Как же свадьба? И что обо мне скажут?

Кажется, впервые я увидел брешь в невозмутимой уверенности Ларки. Как бы мерзко это ни было, но мне стало легче, что и она может испытывать смятение и растерянность. Это лишь укрепило моё стремление. Все мы потерянные и испуганные – кто-то показывает это больше, кто-то меньше. Но не защищен никто.

– Скажи всем, что это ты меня бросила, такого жалкого и безработного, мне всё равно, что обо мне подумают. Это будет, в общем-то, чистая правда. – Я усмехнулся и развёл руками. Ларка не разделяла моего веселья. Губы её были так плотно сомкнуты, что побелели. Она смотрела на свои переливающиеся лаком ногти.

– Но почему ты так со мной поступаешь? Ты же знаешь, как я хотела свадьбу в Ауреме! – Именно так назывался новый фешенебельный отель, в котором Ларка задумала сыграть до неприличия дорогую свадьбу. – Почему ты просто не можешь снова стать таким, как был? И тогда всё будет нормально, как прежде!

Ларка вскочила и хлопнула руками по столу. Несколько светлых прядей выбились из укладки и упали ей на лоб. И всё же она умела чувствовать. Значит, я тем более должен уйти.

Я долго молчал. Наконец, я поднялся и, заправив ей волосы за ухо, посмотрел в красивое, но чужое даже после всех этих лет лицо.

– Понимаешь, потому что это были не мои слова… Я должен их стереть. Стереть и начать заново. Мои слова сейчас растеряны где-то по миру и ждут, чтобы я их отыскал. Я этого жду. И… и, кажется, я уже знаю, какое первое слово. И знаю, где его искать…

Она смотрела на меня как на сбежавшего из лечебницы психбольного. То, что я был без штанов и в одном носке дело не улучшало. Но она не понимала, что, хоть я действительно сейчас сбегал из этой психлечебницы, болен я не был. Я, наконец, выздоровел.

Я зашёл в тёмный пустой дом. Скрип входной двери эхом разлетелся по комнатам, поднимаясь на второй этаж. Дом никак не ответил.

Был предновогодний вечер, до полночи оставался лишь час. Только теперь мне удалось добраться сюда – из-за праздников рейсов было меньше, а найти водителя, который отвёз бы меня до винодельни, и вовсе было практически невозможно. Но ветры судьбы сами несли меня сюда. И вот я был здесь. Дома. А дом был пуст.