Дарья Странник – DARKER: Бесы и черти (страница 22)
Это был промозглый апрель 1963-го. После ареста Фадеева Галя отстранилась от мужа, да и сам Горбаш не знал, как себя вести. На «Мосфильме» он тоже ощущал себя неуютно: с ним перестали здороваться, руки не подавали, за спиной шептались.
Подвернулись долгие натурные съемки, и он на несколько недель уехал в глухие брянские леса – доснимать очередной партизанский эпос снятого с должности наставника. Съемочная группа едва ли не плевала в спину «карьеристу», но в лицо не смели сказать и слова – ходили слухи, что стоит встать на пути у Горбаша, как и за тобой приедет «черный воронок». Однако атмосфера всеобщего презрения была почти физически ощутима. Хотелось покаяться, объясниться, но… Стыд и страх опозориться на весь Союз – за себя и за Галю – запечатывали тайну не хуже грифа «совершенно секретно». Срочная телеграмма от тещи застала врасплох. Две скупые строчки:
«Галя покончила собой. Приезжай».
Тело Горбаш увидел уже в морге. Милиционеры сказали, что Галя выпила упаковку снотворного и легла в ванну. Записки не обнаружили, зато на раковине, намокшая, лежала газета «Правда» за понедельник. Милиция не придала этому значения и не нашла связи между самоубийством Галины и материалами, опубликованными в номере. А вот Горбаш быстро обо всем догадался.
Галя пролежала двое суток, прежде чем соседи по лестничной клетке отреагировали на крики напуганной и голодной Надюши. То, что Горбаш увидел на прозекторском столе, было полной противоположностью той Гале, которую он любил: стройность манекенщицы сменилась одутловатостью утопленника; бархатная кожа сморщилась и стала бледно-зеленой, под цвет плитки в морге. Непокорная раньше шевелюра поредела в результате мацерации.
На похороны помимо родственников явились мосфильмовцы – те, кто успел поработать с Галей над «Горнисткой с веслом». Когда закрытый, несмотря на старания бальзамировщиков, гроб с утонувшей «горнисткой» опускали в землю, Горбаш почти кожей ощущал густое презрение скорбящих. Наверное, он бы мог услышать шкворчащие на губах слова, вроде «шнырь», «чекистская шестерка», «Иуда», но их заглушал плач Нади, звавшей маму.
На поминки Горбаш не остался – не хотел ловить на себе ненавидящие взгляды. А еще не готов был прощаться и признавать, что Галя мертва. Он откладывал этот момент до последнего. Как выяснилось сейчас – до своего последнего фильма. Зато теперь он наконец узнал, зачем всеми правдами и неправдами вымаливал у милиции это фото.
От размышлений отвлек выматерившийся монтажер. Он топнул ногой, и из-под ботинка брызнуло склизкое.
– Сраные реквизиторы со своими червями. По всему павильону расползлись…
Новость в телеграм-канале
2019
На площадке стало заметно меньше людей. Часть команды глистогонилась в клинике, а массовка просто плюнула на свои гроши и не явилась на съемки. Благо большинство массовых сцен уже было готово. Сцены, вырезанные цензурной комиссией из оригинала, было решено не включать в сценарий вовсе, и Серов слал умаявшемуся Вовчику голосовые со все новыми правками. Вовчика тоже пропоносило – видимо, в знак солидарности с командой. Рыбаку заменили червей на резиновых – во избежание. Статиста, изображавшего Лефанова, тоже пришлось в очередной раз заменить.
Лена демонстративно обходила новый, привезенный на замену кулер по кривой дуге и одну за другой сворачивала крышки бутылочкам «Эвиан», точно лисица – куриные шеи.
На очереди была сцена ареста Зориной: Тишин вызывает милицию, указывает на Лефанова, а тот предоставляет органам целую стопку «грязных» бумаг, на каждой из которых стоит подпись новенькой бухгалтерши. Лефанов – безликий статист в «зеленке» – смотрит с лестницы холла, как доблестные советские милиционеры уводят его любовницу.
Проблему недостатка массовки оператор решил, приблизив камеру. Даже уверил Серова, что так сцена приобретет «больший эмоциональный накал». Серов махнул рукой – уже лишь бы сняли. Пришлось переставлять освещение. Прячась от Горбаш, которая повадилась липнуть к нему, почему-то называя «папой», Серов уселся подальше от режиссерского кресла – на лестницу, прямо под сома, где должен был стоять Лефанов и наблюдать, как милиционеры уводят его любовницу. Закурил. От скуки вслушался в разговор осветителей, возившихся у него над головой.
– Гамму с синусоидой перепрел?
– Погоди, зигзагать надо, а то волны в рефракцию уйдут.
– Не уйдут. Если френелька в расфокус не свалится.
Ничего из сказанного Серов не понял, диалог был похож на поток бреда, которым перекидывались Тишин и Лефанов, чтобы впечатлить Зорину.
«Видать, Лефанов был убедительнее, раз она таки закрутила шашни с ним», – невпопад подумал Серов. А еще подумал, что сцена в оригинальном фильме гораздо убедительнее позорища, снятого им самим.
Сверху послышался хлопок, осветители помянули кого-то по матери.
Вдруг к Серову наклонился сом. Открытая пасть зияла чернотой невысказанного, точно сом собирался сообщить Серову нечто важное, но оно застряло в глотке. У Серова было меньше секунды на то, чтобы испугаться, а потом сработали рефлексы. Кто-то запоздало крикнул:
– Ложись!
Серов едва успел уйти с траектории падающей страхолюдины, и сом, как шар-баба на единственном уцелевшем тросе, с грохотом врезался в декорации, снеся начисто и лестницу, и стенку за ней. Если бы Серов промедлил…
Через двадцать с небольшим минут, запив коньяком запоздало нахлынувший адреналин, Серов скомандовал приостановку съемок. Никто не возражал. Кажется, наоборот, все вздохнули с облегчением. Только Надежда Горбаш убивалась, что «тарелочка теперь не склеится». На тарелочку Серову было плевать, как было плевать и на «ЖУРЩ», и на Лену, и на всю команду с высокой колокольни. Не на это он рассчитывал, когда они совместно с недоучившимся во ВГИКе Вовчиком пришли к гениальной в своей простоте идее: получить от «Фонда кино» грант на ремейк классики советского кино, который даже не нужно рекламировать. Заработать репутацию, обзавестись знакомствами, собрать кассу, и уже тогда наконец снимать настоящее кино. Но вот на про`клятый фильм Серов точно не подписывался.
– На хер! На хер все!
Добравшись до дома, он рухнул на диван и отключился. Однако кто-то настойчиво и ритмично принялся барабанить по оконному стеклу:
– И ты иди на хер, восьмой этаж же!.. – сонно протянул Серов, но открыл глаза.
За окном никого не было, но звук продолжился. Вибрировал мобильник на стеклянном столике. Звонил Куньин. Сглотнув, Серов взял трубку.
Газета «Правда». 19 апреля 1963 г.
2019
Серов въехал на территорию мосфильмовского концерна с тяжелым сердцем. То и дело поглядывал на дисплей телефона – казалось, что Куньин сейчас позвонит снова. До сих пор в ушах звенело от его рыка.
«В смысле „на хер“, Миша?! Думаешь, можно так легко соскочить? Деньги пущены в оборот, Минкульту нужна отчетность. Решил слиться? Да пожалуйста. Только тебя, Миша, ни к одной киностудии на пушечный выстрел не подпустят, понял? Я позабочусь. Будешь на региональном ТВ прогнозы погоды снимать, и то если повезет. Я не угрожаю, не думай, но тут слушок ходит, что один из наших инвесторов в девяностые за такое людей уазиками надвое рвал. Думай, Миша, думай».
И Серов думал. До самого утра. А едва забрезжил рассвет, позвонил девчонке-помрежу и велел вызвать всех на площадку. По дороге заехал в супермаркет и набил багажник минералкой для Лены.
Съемки шли, что называется, без огонька. Подавленные актеры устало перебрасывались репликами, «светики» на пару с операторами вполголоса несли какую-то чушь про «чебурашку на торшерке и ребра трактора». Надежда Горбаш, чьих сцен на сегодня не планировалось, уселась на площадке и все вертелась на месте, будто выглядывая кого-то в темных окнах. Леша, окончательно сжившись со своим персонажем Тишиным, начал заикаться, поэтому обличительное выступление перед трудовым коллективом, после которого Лефанов должен был его уволить, получилось жалким и лепечущим. Серов мучился недосыпом, глушил кофе и закусывал анальгином – от стресса разболелась голова. Сом снова висел на своем месте и насмешливо поглядывал на ускользнувшую жертву: мол, ты мне еще попадешься.
В перерыве Лена предложила расслабиться по старой дружбе, Серов без энтузиазма согласился. Член долго не хотел вставать. Так, с полувялым, у него кое-как получилось кончить, когда у Лены уже начинало сводить челюсть. Вопреки обыкновению, она не стала проглатывать, а сплюнула. Потом вгляделась в белесую лужицу и завизжала: