Дарья Странник – DARKER: Бесы и черти (страница 21)
– Что за дела? Посторонний на площадке!
Сюсюкая, подхватил хнычущую Надюшу, прижал к груди.
– Кто это тут у нас не спит? Кто у нас такая красавица? Вся в маму…
Фадеев всегда ладил с детьми – сказывался опыт работы с актерами, многие из которых были еще дошколятами. Надюша быстро успокоилась. Бархатным баритоном он запел, укачивая:
– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок…
Что сделает серенький волчок, Горбаш дослушивать не стал – вырвал дочь из рук Фадеева, и та тут же разревелась. По-новому он взглянул на своего наставника, лучшего друга, человека, заменившего ему погибшего во время оккупации отца: перед ним стояло чудовище. Чудовище с сальными глазами и еще влажным после Галиного лона отростком, который вновь налился кровью, стал болезненно-малиновым и вздымал свою слепую голову к новой «жертве». Совсем иначе теперь виделись сцены с пытками и убийствами пионеров-героев, когда Фадеев с режиссерского кресла покрикивал: «Не жалей его! Ты пороть его должен, а не гладить!» Пронеслись перед глазами кадры с обнаженными, расстрелянными, забитыми прикладами, сожженными и задушенными детьми, те самые, что не раз вызывали овации фестивальных снобов, коих сам Фадеев клеймил «извращенцами». А Горбаш стоял с орущей дочерью на руках и осознавал, что самого страшного из них он сам пустил в семью.
«Летний вечер» продолжал стрекотать, хотя пленка давно закончилась, но Горбаш сидел, уткнувшись лицом в ладони, не смея поднять головы, точно гадкие воспоминания отпечатались на желтых обоях.
Из интервью с Романом Волошиным, блогером и кинокритиком
2019
Серов курил четвертую сигарету подряд. Сцены с Надеждой Олеговной давались тяжко: дочка великого режиссера то и дело устраивала истерики, настаивала, что «должна стоять здесь, а не там», терялась на площадке и переиначивала присланный сценаристом текст на свой лад, из-за чего съемка пары коротких эпизодов растянулась на часы и вся команда была уже на пределе. Велико было желание позвонить Вовчику, чтобы тот вычеркнул старую дуру из сценария, но всяческие критики и блогеры и так уже обвиняли Серова в изнасиловании классики, так что присутствие дочери Горбаша служило хоть какой-то индульгенцией за вставки упоминаний Сбербанка и крупного плана коробки конфет «Коркунов» на столе. И плевать, что никакого «Коркунова» на момент событий фильма и в помине не было. Из-за тягомотных дублей с Надей Горбаш на прочие сцены оставалось меньше времени, приходилось торопиться. Инвесторы Куньина откусили куда более щедрый процент от бюджета, чем рассчитывал Серов, а каждый съемочный день влетал в копеечку. Вдобавок над квартирой Вовчика прорвало трубы и пожгло всю проводку, залило ноутбук. Пришлось выуживать из бюджета деньги на отель. На замену испорченной технике Серов одолжил Вовчику свой старый планшет. Вовчик ругался на непривычный тачскрин, требовал купить ему нормальный компьютер, но каждый рубль был на счету. Матерясь, Вовчик, будто назло, присылал сцены с опозданием и с тонной опечаток. Статистов, носивших «зеленку», дизайнерская студия зачем-то тасовала, присылая каждый раз новых, так что первые полчаса уходили на вводный брифинг. Вишенкой на торте стало очередное опоздание актера, игравшего Тишина. Помреж напряженно слушала гудки в трубке, пытаясь дозвониться.
– Водички принести?
Лена потрепала Серова за плечо.
– Лучше коньяку.
– Зря ты. Пить надо не меньше двух литров воды в день, – поделилась она мудростью, почерпнутой из бездны тик-токов, и зашагала за очередным стаканом к кулеру. От его постоянного журчания у Серова уже глаз дергался.
– Ответил! – воскликнула помреж.
– Ну что?
– Не приедет…
– В смысле?
– Отказывается сниматься.
– Дай-ка трубку!
Серов выхватил смартфон и приготовился умасливать, а если не поможет – угрожать, но осекся, услышав жалобный лепет, – пожалуй, актер и правда идеально подошел на роль Тишина.
– Извините, Михаил Дмитриевич, не хочу подводить…
– Что такое, э-э-э… – Серов взглянул на помрежа, ожидая подсказки. Та произнесла одними губами. – Леша? Нарисовалось предложение пожирнее?
– Нет, дело не в этом…
– А в чем? Тебя гонорар не устраивает?
– Нет же, Михаил Дмитриевич, вы не смейтесь… Кажется, с фильмом что-то не то.
– Конечно, не то, Алексей! Исполнитель главной роли сниматься, видите ли, не желает!
– Да я серьезно, Михаил Дмитриевич. Понимаете, он как будто сопротивляется…
– Кто?
– «ЖУРЩ»! На площадке атмосфера… тяжелая, понимаете? Как под водой, и вот-вот давлением расплющит. Еще сом этот проклятый…
Серов поднял взгляд на сома. Тот бесил и его самого, вдобавок, кажется, с каждым днем провисал все ниже.
– Алексей, что за капризы? Я в детстве, кстати, этого сома тоже боялся, и ничего…
– Еще мне после той сцены сны снятся.
– Какой сцены?
– Ну вот когда я кричал на Лефанова, ну, на статиста, что если он ремонт приюта под себя подожмет, то я его грязные делишки раскрою. А тот на меня орет, что я дворником работать буду.
Серов и сам в последнее время спал плохо: постоянно казалось, что кто-то робко стучит в окно – и это на восьмом этаже.
– Ну? И что? Снится, как дворником работаешь?
– Да нет же. Мне Горбаш приснился. Сам Олег Горбаш, режиссер. Будто мы сидим на «шапке», а вместо фуршета на столе – он, мертвый. И вот вы встаете и начинаете его на куски нарезать. Живот вскрываете, а там – не кишки, а пленка. А еще эта ваша Лена на него сверху…
Серов поморщился – ох уж эти творческие натуры! Перебил:
– Леша, а Куньин тебе не снился?
– Какой Куньин?
– С которым у тебя контракт. Не забыл? Он мужик неплохой, но злопамятный. Ты отдохни сегодня, подумай хорошенько, а завтра с утра жду на площадке. А то ведь дворники всегда нужны!
И положил трубку, не дав ответить. Выматерился. Объявил:
– Планы меняются. Сегодня снимаем сцену, как Зорина собирает компромат на Лефанова. Лена, готовься!
– Как, без Леши?
– Да, без Леши. Как-нибудь. Помреж, напиши Владимиру, пусть внесет правки.
Серов вознес очи горе и поймал насмешливый взгляд сома. Казалось, тот улыбался.
Рапорт председателя цензурной комиссии Министерства культуры СССР
1976
Пожилой монтажер крякнул, разглядывая фотографию:
– Нас за это комиссия по цензуре вые…
– Под мою ответственность! – рявкнул Горбаш, стараясь не смотреть на само фото. Впрочем, изображение и так отпечаталось у него на сетчатке, как на кинопленке.