Дарья Сницарь – Рассказы 20. Ужастики для взрослых (страница 7)

Альбина – начальник. Если я не выхожу второй день, это и ее головная боль тоже.

– Привет! Рад слышать. Да вот, неполадки. Кондиции утрачены, органолептика не соответствует.

– Не смешно. Сообщить вовремя – не твой случай? Почему вчера не был на связи? Живой хоть?

– Живой.

– Тогда что? Забухал?

– Да, пожалуй… Забухал, да. Сегодня еще денек попью, завтра буду как штык.

– Ты что, издеваешься? Это еще зам про твои выходки не знает!

– Прости, солнце, прости. У меня… годовщина.

Альбина осеклась.

– Дня хватит? – спросила она после паузы.

– Вполне. Душ, сон, витамины и сало с чесночком. Буду, не переживай.

В трубке послышался стук каблуков по кафелю. Похоже, она вышла из кабинета.

– Волнуюсь за тебя. – Ее голос прозвучал совсем тихо.

Что ответить?

– Пустяки, – сказал бодрее, чем следовало. – Самое страшное уже было. Точнее, самое страшное уже есть. Не переживай, просто меня малость повело. Не так сильно, как раньше. Выплыву.

– Береги себя. Если что – звони в любое время.

И тут же вернулись командные нотки:

– Прими к сведению: Азиз сегодня будет здесь ночевать! Пока твои заявки не разгребет, домой не отправится.

Прости, Азиз.

Я отключил телефон. Не звоните мне.

Перед махровым полотенцем постоял пару минут. В клетке слышались легкие трели и звонкое мурлыканье. Щелкали зерна и вздрагивали жердочки – попугаи завтракали. Изредка раздавалось требовательное чириканье – птицы жаждали свободы и пространства.

Я снял полотенце. Большой застыл возле запертой дверцы и строго уставился на меня. Малой суетился и прыгал со стенки на стенку, отрывисто взвизгивая.

Клетка была закрыта. Никаких щелей. Птицы не могут выбраться.

Птицы не могут ночью превращаться в говорящих монстров.

Серое небо. Сейчас, вообще, утро или вечер? Утро. Важно, чтобы в жизни был порядок.

Кому он нужен, этот порядок?

Я взял клетку с комода и осторожно отнес на подоконник. Помедлил. Потом открыл маленькую металлическую дверцу и распахнул перед ней окно.

– Проваливайте!

Холодный зимний воздух быстро заполнил комнату. Птицы напряженно замерли на жердочках.

– Хватит. Конец истории. Вот она – свобода. Проваливайте и выживайте.

Попугаи не шелохнулись. Малой подсел к Большому и прижался взъерошенным боком к братцу.

Понимаю, я бы тоже не пошел.

– Дело ваше. – Закрыл окно и вернул клетку на место.

«Папа – наполняет кормушки и меняет воду». Я вынул из клетки кормушки и поменял содержимое.

День прошел бестолково и скомканно. Зачем-то перебрал коробки со старыми фотографиями. Планировал выкинуть половину и разложил сотню снимков по кучкам, но потом снова запихнул в пакеты и закинул на антресоль.

Достал новый стакан и влил в себя тысячи литров сладкого чая. Хорошо, что в закромах обнаружилась упаковка рафинада. Сахар пьянил похлеще вина, и к вечеру меня прилично подташнивало. Еще и спина болела – не разогнуться. Надеюсь, там ничего не треснуло. Ранки от порезов быстро затянулись, при беглом осмотре обнаружил лишь крохотные шрамы – розовые полумесяцы.

Очередная вечерняя встреча была неизбежна. Наполнил сахарницу сладкими кубиками, поставил чайник.

Зачем я это делаю?

Понятия не имею. Они задают странные вопросы. Вопросы, которые приводят в бешенство. Наш разговор лишен смысла, но я хочу следовать за его странной логикой. Это дорога погибели, знаю, но она притягательна. Возможно, именно ее я так давно ищу.

Они появились точно так же, как и вчера.

Медленно вышли из темного коридора. Я на всякий случай сел спиной к стене, и теперь огромные птицы были прямо предо мной. Ярко-зеленый снова уселся на табурет – гротескное подобие безрукого человека. Тот, что потемнее, отошел к холодильнику и по-хозяйски оперся на него, едва не свалив микроволновку.

Сегодня я отважился рассмотреть ночных гостей. Существа во многом походили на попугаев. Характерная форма, такой же окрас – зеленые животы, черные крылья и желтые головы. Но кое-что сильно отличалось. Перья снова шелестели – мелкая судорога сотрясала их тела. Создавалось впечатление, что яркие перья, осанка, плавные линии и прочие атрибуты волнистого попугая – наспех скроенная маскировка. Что под этой цветастой оболочкой находится нечто иное. Подвижное, сжавшееся в комок. Оно стремилось сохранить безобидный внешний вид, и непосильное напряжение позволяло контролировать форму – не брызнуть в наш мир своим естеством, не выпростать гораздо большее, чем может вместить пернатая оболочка. Оно держится там, внутри. Пока держится.

– Продолжим? – Голос первого походил на человеческий. Глухой, лишенный интонаций и какой-то сдавленный, словно рот говорящего был набит мокрыми тряпками.

– Что вам надо?

– Наша беседа вчера была прервана. Полагаю, вы сожалеете не меньше нашего и понимаете, что подобные задержки отдаляют ее завершение?

– Что отдаляют?

– Не отвлекайтесь. Вы рассказывали, что в тот вечер приняли таблетки от болей в животе и остались дома. Название таблеток вспомнить не можете. Все так?

– Да.

Я неспешно выпил полстакана горячего чая. Главное – не заводиться.

Ярко-зеленый понизил голос. Казалось, что в нем зазвучало сопереживание.

– Хочу, чтобы вы понимали – нам не безразлична ваша потеря. Поэтому мы и занимаемся этим делом. И если вы страдаете так же, как и мы, то исход близок и принесет облегчение. Но если морочите нам голову и ваша роль в этой истории иная, то ситуация печальнее.

– Вы меня подозреваете? Намекаете, что это сделал я?

– Речь не идет о подозрениях. Скорее, устраняем неудобную версию. В первую очередь – неудобную для вас.

– Я был дома! Здесь.

– Вы упорно не хотите говорить правду. Зачем ухудшать свое положение?

– Ничего не ухудшаю и говорю правду – я был здесь.

– Кто-то может это подтвердить?

Лоб тяжелел, словно чудовищные насосы закачивали в мозг кубометры кипятка. Воздух кухни густел, предметы покрывались розовой пленкой. Стакан оказался пуст. Я выхватил из сахарницы несколько кубиков и запихнул в сухой рот. Царапая небо в кровь, быстро разгрыз и проглотил.

Что он спросил? А, про плохое положение…

– Я ничего не ухудшаю и говорю правду.

– Что ж, вы не оставляете нам выбора.

Темный попугай метнулся так стремительно, что я не успел отстраниться. Он взмахнул черными крыльями, обнажая серый пушок на боках. Я невольно закрылся от этого жуткого нависшего над головой покрывала, ощутив, как острый клюв вцепился в ладонь.

Раздался звонкий щелчок, будто сломался карандаш.

Несколько теплых пальцев упали на мои колени.

Боль резанула спустя мгновение, я дернул изуродованную кисть к груди и до крови прокусил губу. По кухне разнесся плаксивый скулеж, стократно отраженный от кафеля. Приторная масса наполнила рот.