Дарья Сницарь – Рассказы 20. Ужастики для взрослых (страница 9)

Только прошло уже больше семи лет, я все прихожу сюда, дышу этим тленом убитого дома, когда-то бывшего целым миром. Я вышел из него давно и навсегда, как мне казалось. Так мечтал об этом, а надо же – вновь сижу на руинах, пялясь в черно-сизые разводы плесени на потолке.

Столовая. Исколотый крошевом острого кафеля рваный желудок этого здания, переваривающего сломанные судьбы. Только здесь был хоть какой-то свет снаружи, только здесь можно было увидеть детали – в коридорах помогал лишь фонарик, а заколоченные окна комнат не пропускали света. Их тьма была не просто густой – она была сухой и дряблой, как кожа старшей воспитательницы.

– Лужа! – вспыхнул голос в голове. Потянул наверх, скрутил сердце, провел когтем про рваной черной ране памяти.

Я медленно поднялся по лестнице на второй этаж, направился в левое крыло, где раньше жила младшая группа. Все еще помню эти обои в цветочек, еще тогда поблекшие, с дурноватой желтизной. Теперь там должны быть голые закопченные стены с выщербленной штукатуркой.

Ничего подобного.

Жуткие грязные мимозы пучками торчали на пыльных обоях, как встарь. Лишь кое-где их закрывали горелые пятна. Я споткнулся; загрохотало, отдаваясь эхом и звоном стекляшек. Взглянул – оплавленный пластмассовый паровозик с отломанным колесом и покосившейся трубой. Не узнал. Не вспомнил.

В свете фонарика эти совершенно неуместные обои приобрели совсем потусторонний вид. От дрожащего синеватого блика бледные мимозы тоже задергались – казалось, вот-вот разбегутся, как тараканы.

Не разбежались. Зато проступили черточки старых надписей и корявых рисунков. Детские сумбурные каракули, рожицы с рожками, кривые буквы. И длинная-длинная черная тень в углу тянется рогатой головой под потолок…

Оглянулся – никого. Никаких длинноруких монстров с ветвистыми рогами. Никаких острых зубов, обгладывающих мою живую кровоточащую плоть… Никаких рваных ран от черных когтей… Никаких кошмаров с пожирающей меня тварью, от которых я мочился в постель, когда был маленьким. Никаких острых кулаков, сующих под ребра тычки, никаких липких рук и ожогов пощечин…

– Лужа!

– Ах-ха-ха-ха-ха!

– Несите швабру! Будем ее вытирать! Ха-ха-ха-ха!

– Хе-хе-хе!

…только голоса еще бьют по ушам, летают от края к краю, точно стены играют ими в пинг-понг.

Я снова взглянул на монстра. Нарисован?.. Нет. Выжжен. Давно погасшее пламя словно в насмешку надо мной запечатлело чудовищным негативом мой старый кошмар из снов на ненавистных обоях в цветочек.

Обречен. Обречен возвращаться к нему, замирая от ужаса, детской беспомощности, бессильной злобы, смотреть на рогатую смерть, точно в гипнозе, – видеть, как она раззявливает зубастую пасть, как угольками-сигаретами вспыхивают красные глазища и огонь пожирает все…

– …Ёга, мне че-т так лень до сортира идти, – лениво гнусавит Бобик – Владимир, Володя, Вова, Вовик, а с его хроническим гайморитом – Бобик.

– Ну поссы в Лужу. – Щербатый Ёга сплевывает в форточку через щель в зубах. – Он и не заметит.

– Гы-гы-гы-га-га-га!

– Хе-хе-хе-хе-хэ-хэ-ха-ха-ах…

Имя свое Егор ненавидит. Зато вот Ёга – звучит круто, по-пацански неряшливо и с понтом на мудрость. Любому, кто назовет его Егором, может проделать в зубах такую же дырень, как у себя. Кроме, конечно, воспиталок. Поэтому, когда старая заходит в комнату и едко шипит, какого черта они не лежат в кроватях, оба соседа стушевываются. Бобик уныло плетется к своей койке, вжав голову в плечи, а Ёга трусливо юркает под одеяло.

Старая еще с минуту переводит взгляд с одного на другого, потом на меня, раздумывая. Потом открывает нараспашку дверь и ставит свой дежурный стул напротив нее.

– Еще один звук! – скрежещет она, и морщинистая складка под ее подбородком вздрагивает, как у индюка.

А потом я съеживаюсь под одеялом, накрыв голову подушкой, и глотаю едкие слезы. Я проклинаю свою низкорослую хилую тушку, проклинаю этот уродский приют, проклинаю тварей-соседей и молюсь, чтобы рогатый черный ужас не склонил надо мной этой ночью свою зубастую пасть…

Я сплюнул. Ноги несли меня дальше по коридору. Комнаты воспитателей – святая святых. У них были отдельные душевые и туалеты – это единственное, что знали достоверно. Остальное – легенды, слухи, байки. Старшие говорили, что по ночам в полнолуние у воспиталок собираются старосты и сторожа – на кровавые оргии с жертвоприношениями. Сейчас я почти готов в это поверить. Слишком уж воняет от этого места смертью и проклятием. И гарью.

Сколько детей погибло в том пожаре? Я не знаю. Не спрашивал. Он просто был – и все. А там кто станет разбираться, кто сбежал, кто погиб? Разве будут искать пятиклассника-сироту по городу, когда такой удобный повод вычеркнуть из списков? Пересчитали по головам, провели перекличку – а дальше как пойдет. Пропавших не искали. Как и поджигателей.

…Но святые покои с душами и туалетами были пусты. Раздолбанная раковина, вырванный кем-то с корнем порыжевший унитаз. Покосившаяся кровать с лохматыми колючими пружинами. Точно такие же три – дальше по коридору, в моей бывшей комнате. Я все это уже видел.

Я все это уже видел.

Вспыхнуло и погасло. Точно отблеск пламени на трескающемся от жары кафеле. Два тела в подсобке для швабр. Уже истлевшие до скелетов – серовато-голубых в свете моего фонарика. Можно спуститься туда, пнуть ломкие кости, послушать их глухой щелкающий перестук. Откуда? Как давно? Как…

– Лу-у-ужа! Ха-ха-ха-ха!

Муторно, смазанно, в тенях и полутонах на краю сознания поплыли сцены, не желавшие оставаться в памяти. Отпечатки воспоминаний, кляксы и контуры – как пятна Роршаха, как снимки МРТ… Как смутные, размытые образы – лица родителей, которые никак не удается вспомнить спустя годы…

Я рванулся обратно по коридору – вниз. Вниз! Мчался мимо комнат, хрустя кусками штукатурки, пеплом и стеклом. В холл с убогими мимозами, к лестнице, к столовой, на выход, бежать, бежать, пока не…

Споткнулся о тот же самый обгоревший паровозик, еле удержав равновесие. Уставился в угол, где след копоти вычертил облик моего детского страха. Его не было. Рогатая тень исчезла. На ее месте не было ничего, кроме бледных обоев в желтенький цветочек… которые все равно, черт подери, никак не могли здесь сохраниться.

Я же помню этот пожар. Помню, как полыхали стены, как облизывал краску огонь и с треском падали на головы балки. Слышал визг, чуял гарь, трогал набухшие шарики волдырей на пальцах… И смеялся. Я помню…

– Лужа, ты че молчишь? Опять обдудонился? – цыкает зубом Ёга, оглядываясь на Тасю. – Небось девок так близко еще не видал, испугался?

И ржет, задрав зубы к потолку и выпятив кадык, как верблюд. Его бы по этому кадыку…

Тася скучает. Сидит на тумбочке, болтает ногами. Демонстративно. Ёга закипает, видя, что я не реагирую. Подлетает и отбирает подушку, швыряя в угол. Я вскакиваю, но, увидев в его глазах озорной блеск, стискиваю зубы и иду поднимать. Молча. Приношу, отряхиваю, кладу на кровать. Ёга молниеносным движением выхватывает ее и снова бросает в угол. И ржет.

– Луж, а Луж, – с ноткой интереса бросает Тася, положив подбородок на ладошки. – А че ты ему не врежешь?

Бобик, видя ее ехидную улыбку, подхватывает:

– Ссышь?

Я знаю, что Бобик и Ёга сейчас ей на потеху устроят зрелище, лишь бы покрасоваться. Этот мерзкий взгляд из-под белобрысой челочки – снисходительный, как будто издалека и сквозь. Точно и правда на лужу смотрит. Такой взгляд только у старшаков бывает. «Греби отсюда, малявка!» – кажется, сейчас процедит она и зашагает, вертя задом, курить в туалет.

Этот взрослый взгляд, такой неподходящий для ровесницы, высокомерный и презрительный, давит на меня, выжимает, точно тряпку на швабре. Мне больнее и обиднее, чем от любых насмешек соседей. Я теряю контроль – наконец-то. Холодный плотный воздух наполняет дрожащую грудь, и я чужим низким голосом ору на нее:

– Пошла в жопу, стерва!

Ёга кидается ко мне, я бросаюсь к двери, но передо мной вырастает грузный Бобик. Они вдвоем хватают меня под руки и кричат: «Давай!». Потом Тасин кроссовок втыкается мне в пах, и дальше – только боль. Спустя минуту я скулю и плачу, скорчившись на полу. Любое движение, даже вдох, отдается новым спазмом, новой болью и рыданиями. И унижение. Бесконечное, черное, жгучее. То липкое, мокрое чувство…

– Я убью вас!.. – беззвучно шепчу я. – Вы сдохнете, твари… Сдохнете.

Они не слышат. Зато прекрасно видят, что происходит.

– Слышь, Ёг, он опять нассал!

– Фу, и вы с ним живете?! – Тася машет рукой, как веером, точно разгоняя запах.

– Лужа, мля, неси швабру, чмо ты ссыкливое! Тебя баба побила, в курсе?

– П-пошел… ты…

– Ну… – пожимает плечами Ёга. – Раз швабру не несут к Луже… значит, Лужу понесут к швабрам…

…Сколько нам было, когда меня подселили к ним? Одиннадцать? Двенадцать? Мог ли я представить, что маленькие люди могут быть такими большими, когда нависают ночью над твоей кроватью и бьют по косточкам и почкам, прижимая одеялом к матрасу? Что сотни ночных кошмаров будут пытать меня по ночам, а потом их место займут кошмары дневные – и так по бесконечному кругу? Что разбитые губы так саднят и мешают говорить? Что от каждой жалобы воспитателям становится больнее вдвое, а от каждой попытки дать сдачи – втрое? Мог я тогда вообразить, что у девочек с косичками и бантиками такие острые ногти? И что им разрешено бить меня в пах, чего не делали даже мрази-соседи?