Дарья Сницарь – Рассказы 20. Ужастики для взрослых (страница 5)

Вопреки обещаниям специалистов, шума оказалось много. Боже, как они галдели… Даже не знаю, как назвать этот звук. Орали, хоть уши затыкай.

Эти маленькие зеленые демоны и крякали, и гавкали, и взвизгивали, и трещали. Да, возможно, у орнитологов есть для всей этой какофонии красивые специальные названия. Трели, пение, воркование. Но наши товарищи не признавали зоологические правила и выдавали такие шумовые эффекты, что приходилось позорно бежать из комнаты. Маша и Аленка смеялись и говорили, что они только на меня так реагируют. Повезло, значит. Мы, конечно, привыкли, а насчет соседей – сильно сомневаюсь.

Спали попугайчики в клетке, куда добровольно забирались на ночь. А весь день проводили в комнате. Грызли обои и крошили в труху пластиковые жалюзи. Маша натянула под потолком толстенные канаты, а в углах гостиной закрепила ветки и коряги, чтобы птичкам было хорошо и уютно. Попугаям, полагаю, стало уютно, но в результате мы сами оказались в вольере.

Обязанности по уходу строго распределились.

Я подсыпал зерна в кормушки, менял воду и в целом отвечал за питание.

Аленка взялась за самую грязную работу – чистила клетку и жердочки. Убирала мусор, подкладывала каждый день новую бумагу и протирала подоконники. Похвальное рвение для ребенка. Она не пропустила ни одного дня, даже когда провалялась половину осени с вирусом.

Маша, как и подобает хозяйке дома, следила за распорядком дня. Вечером накрывала клетку большим махровым полотенцем, оставляя одну сторону открытой, чтобы птицы не задохнулись. А утром, соответственно, выпускала их на прогулку по квартире.

Эту нехитрую схему повесили на стене.

«Папа – наполняет кормушки и меняет воду».

«Алена – чистит жердочки и убирает мусор».

«Мама – выпускает утром и укладывает спать».

Важно, чтобы в жизни был порядок. Основа. Стержень, за который можно и нужно держаться, чтобы мир не покатится к чертям. А он обязательно рано или поздно покатится, так все устроено. И тогда от пропасти удержит единственное, что сумел сохранить. Пусть это даже всего лишь банальное распределение обязанностей… Впрочем, кого я обманываю?

С кладбища я вернулся поздно.

Засиделся на холодной деревянной скамейке. Бутылка никак не хотела заканчиваться. Безвкусное и бесполезное пойло словно застревало в горлышке, отказываясь приближаться к моим растрескавшимся губам. Хотел выбросить по дороге, но так и принес домой.

Оставил злосчастный пузырь на полке у зеркала и чуть не грохнулся, стягивая испачканные землей ботинки. Безразлично отметил, что опять промок. Чертова слякоть.

Прошел в темную гостиную и щелкнул выключателем.

Важно, чтобы в жизни был порядок.

«Папа – наполняет кормушки и меняет воду».

Я вынул из клетки кормушки и поилки. Толкаясь со стенами, добрел до кухни и высыпал содержимое в раковину. Кое-как промыл под ледяной струей пластиковые коробочки, протер салфеткой и, наполнив, вернул в клетку.

«Алена – чистит жердочки и убирает мусор».

Вытащил жердочки и снова с боем добрался до кухни. Почистил щеткой и насухо вытер. Вытряхнул шелуху из поддона и заменил грязный газетный лист.

«Мама – выпускает утром и укладывает спать».

Поискал попугаев. Они сидели, нахохлившись, на гардинном карнизе и жмурились, все еще привыкая к свету.

– Пора спать, – позвал и не услышал собственный голос.

Птицы зашевелились, сгоняя дрему. Первым сорвался Большой. Услышав знакомое приглашение, спикировал по дуге в клетку и занялся кубиком свежей морковки. Малой помедлил, недовольно заверещал и последовал его примеру.

– Вот так, – сказал я и закрыл дверцу. – Порядок.

Стакан горячего чая не помешает. И много сахара – надо собраться с мыслями, сосредоточиться.

На днях была годовщина.

Прошел год после их смерти. Год пустоты. Год я жил бок о бок с бестелесным врагом – неописуемой и неосязаемой сущностью – пустотой в собственном доме. Там, где раньше ходила моя теплая и нежная половина; там, где бегал и смеялся наш светлый и радостный кусочек, – теперь пустота. Словно прозрачная равнодушная медуза, она заполнила дом. Расползлась душным капюшоном по гостиной и спальне. Залезла щупальцами в шкафы и улеглась на столах, проникла в книги и вентиляционные шахты. Свисала из крана в ванной, пряталась в постельном белье. Пустота стала домом, была везде – снаружи и внутри меня. Прошел год. Или два? Десять?

Поймал себя на мысли, что стою перед клеткой и, не отрываясь, смотрю, как попугаи с треском молотят крохотные зернышки. Тихонько чирикают и изредка отпрыгивают от кормушки, чтобы погрызть палочку минеральной добавки. Других близких у меня не осталось.

Что я хотел? Чай?

Да, завтра на работу.

Работа и попугаи хоть как-то возвращали к реальности. Вытаскивали из бессмысленного самокопания. Хотя после вчерашней ночи задорная суета птиц выглядела совсем иначе…

Вчера была странная ночь.

Странная ночь и странные сны. Сны, которые пообещали вернуться. Из-за них я не спешил сегодня домой.

Сны пообещали вернуться.

Смешно, ей-богу. Работа – вот что важно. Горячий чай и выспаться. Хоть пару часов. И много сахара, чтобы сосредоточиться.

Почему нужно сосредоточиться?

Потому что сны обещали вернуться.

«Мама – выпускает утром и укладывает спать». Я накинул на клетку махровое полотенце, выключил свет.

– Пора спать.

И пошел на кухню.

Поставил чайник. Насыпал сахарницу до краев, с горкой. Если они вернутся, ночь будет трудной.

Я мог быть с семьей в тот вечер. Пустяк – пойти вместе на дурацкое представление и изменить черное настоящее. Выбрать на развилке правильную дорогу и оказаться сейчас совсем в другом месте. Увы, на перекрестках прошлого не установлены указатели. Не пошел и потерял семью. Говорят, мы все когда-нибудь снова встретимся с теми, кого любим. Там, в лучшем мире. Хотел бы в это верить. Зачем обещать подобное, если не сможете доказать?

Убийцу не нашли. Уличные камеры выхватили из темноты немногое: размытый угловатый силуэт, избивающий жертв железной трубой. Он подобрал сумочку, которой Маша пыталась защититься, и растворился среди домов. Окровавленная труба осталась лежать рядом с детским новогодним подарком – пластиковой коробкой с конфетами.

Я мог быть с ними в тот вечер. Мог защитить.

Сахарница опустела наполовину. Выпитое на кладбище добралось наконец до моего мозга и наполнило кухню тенями.

Так же было и вчера. Тени и сны, которые пообещали вернуться. Сны? Опять пытаюсь себя обмануть. Это были не сны. Сны не бывают такими живыми.

В темном коридоре, ведущем в гостиную, сгустился сумрак. Закрытая дверь едва виднелась. Как и вчера.

В то же самое время.

Дверь дрогнула и медленно открылась.

Я сжал пустой, еще теплый стакан до боли в запястьях.

Тяжелая громоздкая фигура шагнула из гостиной в коридор. Пригнулась, чтобы не задеть абажур, и, пошатываясь, двинулась в мою сторону. Крупная голова без шеи переходила в узкие плечи. Судя по слабо заметному контуру, у фигуры не было рук.

Каждый шаг по линолеуму сопровождало угрюмое бряканье, словно кто-то встряхивал здоровенные мясницкие ножи в картонной коробке.

Следом за первой фигурой показалась вторая – чуть меньше.

Два огромных зеленых попугая прошли в кухню.

Ярко-зеленый широко расставил узловатые лапы и нелепо уселся на табурет справа от меня. Второй – скорее болотного оттенка – зашел за спину.

Руки ходили ходуном. Я уставился на стакан. Поднять глаза казалось невыполнимой задачей.

Это не сон. Это безумие. Реальное, как и я сам.

Даже когда они не двигались, отливающие золотом перья вкрадчиво шелестели.

– Продолжим?

Голос первого походил на человеческий. Глухой, лишенный интонаций и какой-то сдавленный, словно рот говорящего был набит мокрыми тряпками. Про тряпки я подумал еще вчера, во время такого же абсурдного, невозможного разговора.

– Вы расслышали мой вопрос?

– Вопрос?

– Вы помните, на чем мы вчера остановились?