Дарья Снежная – Роли леди Рейвен (СИ) (страница 27)

Нравилось то, за что все вокруг, включая мое собственное семейство, меня осуждали.

Кьер ведь не обязан со мной возиться. Заботиться о репутации, ломать голову, как встретиться. Человек его уровня может щелкнуть пальцами, и девиц, жаждущих согреть его постель, слетится видимо-невидимо. В любое время дня и ночи. А он высчитывает мои дежурства, возится с поездкой в поместье и спрашивает, когда я приеду, вместо того чтобы просто назначить дату и время.

Это льстило.

Это заставляло чувствовать себя…

Мысль была прервана и потеряна, когда меня чуть не сбил с ног пробежавший мимо мальчишка. Я машинально проверила кошелек, возвращаясь из фантазий в мир реальный, и только тогда заметила, что обычный шум улицы разбавлен непривычным диссонансом — отсюда еще невнятными, но отчетливо демонстрационными выкриками. Более того, кричащие голоса принадлежали женщинам.

Поддавшись любопытству, я ускорила шаг.

Шум доносился с площади Трех Министерств, что в общем-то неудивительно. И еще до того, как она открылась из-за угла, я знала наверняка, какое из трех зданий сегодня подверглось «атаке» и кто именно наступал, потому что с каждым шагом выкрики становились все отчетливее и в них уже можно было уверенно различить даже сквозь презрительное освистывание: «Право голоса женщинам! Магию женщинам! Свободу от домашнего рабства!»

Пулетки.

Вернее, сами они называли себя пулистками, то бишь преданными последовательницами госпожи Пул, которая девять лет назад основала Общество защиты прав женщин. Обороты оно набрало достаточно быстро, что меня совершенно не удивляло, но никак на существующее положение дел не повлияло. Что меня не удивляло тоже. Особенно после того, как дамы, отмаявшись быть услышанными в мирном ключе, принялись дебоширить — устраивать шумные демонстрации, клеить плакаты в провокационных местах, бить окна магазинов и государственных учреждений.

Мужчины над их усилиями только посмеивались. И очень быстро в газетах вместо пулисток стали мелькать пулетки. Даром что «пулетт» с форсийского переводилось как «курочка». Не смешно было разве что тем, кто пострадал от кирпичей и молотков отчаянного «курятника». Эти при упоминании деятельных представительниц прекрасного пола раздувались, краснели и брызгали слюной, проклиная весь женский род.

Надеясь, что дамы угомонятся, король бросил им подачку в виде права получения высшего образования в Ланландском всенаучном университете, но, к его величайшему разочарованию, этого ненасытным женщинам оказалось мало.

У меня активистки пулистского движения вызывали смешанные чувства. С одной стороны, их цели и мотивы вызывали живой сочувственный отклик, а с другой… я просто знала, что сама никогда не окажусь там, в толпе, опьяненной азартом, адреналином и гневом. Что не буду кричать, срывая голос, и не буду биться, как пойманная птица, в руках констеблей. Мы с ними в общем-то стремились к одному и тому же, но — разными путями.

Например, я знала наверняка, что при текущем положении дел ни о какой криминалистической карьере я не могу и мечтать. Вся моя «карьера» ограничится тем постом, который я занимаю сейчас, и, если меня не уволят, подобрав более подходящую мужскую кандидатуру, я уже смогу гордиться этим как главным жизненным достижением.

Но я искренне полагала, что самое сложное — это начать. У меня получилось, я леди-криминалист, первая в истории Ланланда. Однажды появится и вторая. Я видела одинокую женскую фигуру на медицинском факультете, а значит, появится и первая женщина-врач. Будет когда-нибудь и женщина-юрист. Одна, вторая, третья… это — достойный путь для того, чтобы что-либо кому-либо доказать. А не битье окон и взрыв водопровода.

Впрочем, вероятно, куда менее эффективный.

Мне было не совсем по пути, площадь Министерств лежала чуть в стороне от моего маршрута, но я все равно не удержалась.

Дамы скучковались на ступеньках четырехэтажного желтого здания Министерства внутренних дел. Они выкрикивали свои лозунги, размахивали плакатами, но в общем и целом вели себя совершенно пристойно, несмотря на то что протестантки в массе своей, если судить по одежде, относились к рабочему классу.

А вот толпа зевак состояла исключительно из мужчин. Проходящие мимо женщины опускали головы и ускоряли шаг, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не подумал, что они имеют отношение к подобному вызывающему непотребству. Я тоже сделала вид, что мне нужно просто пересечь площадь, хотя сутулиться и прикидываться невидимкой не стала, и двинулась за спинами любопытствующих, краем глаза наблюдая за происходящим. Кажется, дамы шумят тут уже давненько, кто-то непременно должен будет выйти им навстречу.

Предчувствие не обмануло. Очередная фигура, показавшаяся в дверях министерства, вместо того чтобы с опаской двинуться в обход демонстрации, направилась прямиком к ней. Внушительных размеров мужчина в бордовом сюртуке, который едва сходился на животе, и с пышными седыми бакенбардами поднял руку, призывая собрание к тишине. Он даже что-то говорил, но был не способен перекричать гомон разошедшейся толпы, пока своих подопечных не призвали к порядку организаторы. И тогда зычный, хорошо поставленный голос зазвучал над площадью, разом сделав выкрики пулисток какими-то мелкими, суматошными и незначительными.

— Дамы, я прошу вас разойтись. Вы мешаете людям работать и создаете беспорядки. Министр все равно не…

На этом зычный голос благополучно растворился, поглощенный волной женского негодования. Крики и свист зазвучали с новой силой, а в покрасневшую от натуги физиономию представителя министерства, еще пытающегося перекричать женщин, врезался не менее красный помидор.

Причем мне показалось, что вылетел он даже не из рядов пулисток, а из развлекающейся толпы. Но помидор этот оказался спусковым крючком. Плакаты взвились, как полковые знамена, одна из дам в первых рядах подскочила к бордовому сюртуку и надела ему на шею кусок бумаги с надписью «Магию женщинам!» как доисторический воротник. Следом в несчастного прилетел ботинок, чудом не попавший каблуком в глаз.

Раздался пронзительный визг полицейских свистков. Толпа колыхнулась и кинулась врассыпную. Бежали все, прекрасно осознавая, что прямо сейчас стражи порядка не будут смотреть ни на пол, ни на одежду, ни на прочие отличия и регалии, а хватать всех подряд по принципу «лучше позже отпустить, чем недосчитаться». Я вжалась в кованую решетку палисадника, опасаясь, что меня просто собьют с ног и растопчут, но, когда очередной свисток прозвучал совсем близко, собралась с духом и бегом кинулась к ближайшему выходу с площади. Только еще звания пулетки мне для полного счастья не хватало!

Кто-то додумался выстрелить — дай бог, чтобы в воздух! — и поднялась самая настоящая паника. Люди заметались в разные стороны, в то же время топчась на месте, как стадо овец, согнанное глупой пастушьей собакой к обрыву. Я заработала тычок локтем в бок, и удар в плечо, отшвырнувший меня в сторону, прямо на другую женщину, и та рухнула на землю, когда я чудом удержала равновесие.

Не теряя ни мгновения, я дернула ее за руку вверх, заставляя подняться прежде, чем затопчут. Перед глазами мелькнула шляпка с фиалками, бледное, совсем юное личико, перепуганные голубые глаза. В ее рукав тут же вцепилась другая, уже зареванная, которой тоже и восемнадцать дашь с натяжкой. Недолго думая, я ухватила первую за локоть и уверенно потащила за собой.

Только спустя квартал, когда дикий гвалт уже наверняка остался позади и никакого шума преследования слышно не было, я выпустила свой «прицеп».

— Спасибо вам, спасибо, мэм, — пробормотала та, что с голубыми глазами. В них еще плескался страх, а потому я только вздохнула:

— Бери свою подружку и кыш отсюда. Живо!

Девочки не стали спорить и, прихватив подолы юбок, бросились прочь, как улепетывающие зайцы. Я только вздохнула — молодежь! — и, оправив наряд, чинно и неторопливо направилась вниз по улице, успокаивая неровное дыхание. Любопытство, конечно, не порок, леди Рейвен! Но источник неприятностей…

Оставшийся путь прошел без приключений. Архивист зашипел на меня как кобра, когда я сообщила, что пришла забрать запрос департамента магического контроля, вытащил из-под стола сверток, завернутый в коричневую вощеную бумагу, и, озираясь так, будто вручал мне опасную контрабанду, сунул его в руки и велел убираться поскорее от греха подальше.

Дорога обратно тоже заняла гораздо меньше времени, но дойти до отдела криминалистики я не успела. Вахтер остановил меня на входе, вручив записку, пришедшую в мое отсутствие. Я пробежалась по ней глазами, поразмыслила несколько мгновений и, крутанувшись на каблуках, снова покинула департамент.

В записке отец Герберт сообщал, что нашел кое-что, что может иметь отношение к нашему делу, и предлагал зайти в любое время. Здраво рассудив, что на рабочем месте меня никто особенно видеть не горит желанием, а отправляюсь я все же по работе, а не по личным делам, решила не откладывать визит в долгий ящик. Уже садясь в пролетку, я сообразила, что следовало занести сначала бумаги в отдел, но махнула на это рукой — ничего, зато не придется объясняться, куда я снова убегаю.

На этот раз в церкви было не совсем безлюдно. Хрупкую тишину разбивал громкий плач, эхом отдающийся под потолком, и ровный голос священника, что-то втолковывающего сотрясающейся от рыданий прихожанке. Мое появление, правда, не осталось незамеченным. Отец Герберт только кивнул в сторону служебной двери, ведущей в подсобные помещения и жилую комнатушку, и вернулся к исполнению своего священного долга.