Дарья Снежная – Чада, домочадцы и исчадия (страница 58)

— Хорошего же ты о богатырях мнения, Премудрая, — насупился Илья.

— А что, скажешь, не права?!

И тут я поняла, что меня на истерике несет и резко придержала лошадей, а потом и назад попятилась. Злость злостью, а весь честной богатырский народ оскорблять тоже не дело. Тряхнула косой, собралась.

— Не за тем я пришла, Илья.

Вроде, и план был простой и четкий, а все равно в груди сжималось, и сердце вело себя как припадочное, и слова терялись.

“А зачем тогда, Премудрая?” — читалось в серых глазах.

Я набрала в грудь воздуха и выпалила как есть.

— Хочу, чтобы ты взял меня в жены.

Наверное, нельзя было сказать умирающему более нелепую вещь.

Не то, чтобы у меня был обширный опыт, что можно, а что нельзя говорить умирающим!

И я, пользуясь его замешательством, продолжила, тараторя, сбиваясь, мешая правду с ложью, желания с необходимостью. Сама толком не понимая, что говорю.

— Не могу я так тебя отпустить, Илья. Не могу! Я ведь не прогоняла тебя. Я давала тебе свободу. Надеялась, что останешься, но не подле меня, а рядом со мной, понимаешь? И когда ты ушел, у меня сердце оборвалось. Рухнуло. А ты, оказывается, на Василису пошел. Дурак, так и есть. Но и я дура. Я не могу тебя отпустить, Илья. Но если удержать не в силах, так побудь моим еще хоть немножко. Хотя бы ту капельку, что осталась.

Я сама не заметила, как в процессе речи, не зная, куда себя деть, уткнулась лбом в его лоб, а пальцы стиснули рубаху на груди. У меня по щекам, кажется, снова текли слезы, хоть я и старалась не всхлипывать, не срываться в истерику.

— Пожалуйста, Илья, даже если я тебе не мила, не оставляй меня так. Чтобы я могла скорбеть по мужу, а не по тому, кто прислуживал мне против моей и своей воли. Я и без того не знаю, как мне быть без тебя, а уж если расстанемся так, как расстались — и подавно…

Я знала, что несу эгоистичную околесицу. О себе, не о нем. Но как мне еще было его убедить?

Он ведь должен согласиться, сам.

Голова кружилась, сердце колотилось как бешеное. И я чувствовала как его тоже колотится под моими ладонями. И дыхание мешается, и губы почти соприкасаются. И от этого только… хуже? Лучше?

Я не знаю.

Я правда не могу тебя отпустить.

Не могу, слышишь?

И я повторяю это вслух.

— Я не могу тебя отпустить, Илья. Не хочу. Не могу.

Я даже не вздрагиваю, когда тяжелые ладони меня обнимают. Гладят по спине, сжимают. Поддаюсь, прижимаюсь еще ближе.

— Ты мой, — жмурюсь, шепчу, как мантру. — А я твоя…

И здесь я не вру. Это правда. Правда, которая и мне самой, наверное, открылась в полной мере только сейчас. Но такая глубокая правда, такая кристально чистая, что кажется именно она Илью и “добивает”.

— Будь по-твоему, Елена, — мучительно выдыхает Илья мне в губы.

Я рывком отстранилась, отчаянно моргая мокрыми ресницами. Внезапно понимая, что дальше его согласия, мои планы совершенно никак не выстроились. Я немного расспросила Гостемила Искрыча, что да как здесь принято. Но сейчас из головы все каким-то чудом вылетело, и я беспомощно пробормотала.

— Только я не знаю, что делать…

Илья вдруг усмехнулся. Тепло так, покровительственно, будто не на смертном ложе тут лежит, а смотрит, как неопытная ведьма в очередной раз наделала глупостей и остается только, что накрыть лапой нос и сделать вид, что не имеешь к этому никакого отношения.

А потом он вдруг наклонился, перегнулся через лавку, вытянул из под нее короб какой-то, покопался в нем, игнорируя мой недоуменный взгляд, а потом выудил жемчужную нитку — перламутровые бусины, мягко блеснули в неярком свете.

— Для жены берег. Давно уж, — пояснил он, видя мое изумление. — Для тебя стало быть.

Я с трудом затолкала обратно, рвущееся наружу “да ты чего, побереги еще, пригодится для нормальной свадьбы!”. И вместо этого, кажется, покраснела.

А потом спохватилась и суетливо выудила из кошеля на поясе найденный в запасах предшественницы то ли кинжал, то ли нож, кто их разберет. Но когда я судорожно копалась в поисках подходящей вещи, именно он привлек внимание. Простой на вид, украшенный лишь тонкой вязью каких-то символов. Но веяло от него надежностью и силой. Правильной силой, нужной, такой, которая пригодится. И может отведет чужой удар и тогда, когда меня рядом уже не будет.

Илья приподнял руки, расправляя бусы, и я склонила голову.

Надевая их мне на шею, богатырь произнес:

— Я, Илья, сын Добромира, беру тебя Елена, дочь…

— Владимира, — торопливо подсказала я. Ну прости Илюша, недосуг мне тебя было с родственниками знакомить! Внутренний голос привычно язвил, а вот пальцы подрагивали совсем непривычно. И голос богатырский пробирал до самого позвоночника, хотя казалось бы, говорил он негромко, да и с усилием из-за слабости, дамы в ЗАГСах куда мощнее вещают, а поди ж ты…

— …Владимира, — продолжал он, — в честные жены. И будут тому свидетелями я сам, мой род, да Боги над нами.

Холодные жемчужины обжигали шею.

Моя очередь.

И я протянула кинжал, вкладывая его в ладони Ильи.

— Я, Елена, дочь Владимира, беру тебя Илья, сын Добромила, в честные мужья. И будут тому свидетелями я сама… — я чуть запнулась, язык не поворачивался здесь привлекать род, который не то что этому свидетель, а вообще в душе не чает где Лена и что с ней! Но неожиданно быстро нашлась: — я сама, моя сила да Боги над нами.

Вот последние — особенно, слышите?

Илья принял кинжал.

Ничего не происходило.

Только напряжение внутри росло с каждой милисекундой.

Я снова положила руки ему на грудь. И ужаснулась.

Но сделать ничего не успела.

Широкие шершавые ладони обхватили мое лицо и губы накрыли губы.

Я провалилась в этот поцелуй, как темный омут — с головой и не выплыть, только тонуть, задыхаться, терять сознание.

Горячо. Жадно. Безнадежно.

Ускользающе…

— Нет! — вскрикнула я, чувствуя, как жизнь богатыря и правда ускользает прямо из моих пальцев, а его дыхание на моих губах вот-вот станет последним. — Нет-нет-нет!

Что же делать? Почему не работает? Мы же поженились!

Тяжелая рука, безвольно мазнув по моему плечу, упала на кровать.

И я подскочила.

Топнула ногой так, что кажется, весь терем содрогнулся и даже в небесах грохнуло.

— А ну явитесь мне немедленно! — рявкнула так, что услышали бы и в Преисподней.

…а вот богатырская рать не услышала и никто в комнату не ворвался…

Зато мигнули лучины, и резко потемнело, и тьма по углам заклубилась, а потом из нее выступили три фигуры, и каждая из них была — я.

Резко сделалось не по себе, и горло захлестнуло плеть страха. Но я сглотнула ее и расправила плечи.

— Спасите его.

— Поздно, — прошелестела Черная.

— Может быть, — хмыкнула Серая.

— За кого просишь? — спросила Белая.