Дарья Снежная – Чада, домочадцы и исчадия (страница 45)

Насмешки у него в голосе было хоть отбавляй. Не похоже, что Илюшин педагогический прием пошел гостю впрок.

Жалостливо взглянув, уточнила:

— Тебе как? Честно или чтобы не обидно?

Он в ответ губы покривил в усмешке, самоуверенный до крайности молодой мужчина, привыкший ронять женщин в обморок одни своим присутствием.

Наверное, чуть раньше и я бы вполне могла урониться — красивый, гордый, в глазах читается ум и харктер. Но всё, поздно, у меня иммунитет. Спасибо Настасье, и, не думала, что когда-нибудь это скажу, Мирославе.

— Кто таков? — перешла я к допросу.

Раз уж Илья его не пришиб, хе-хе!

— А что, ведьма, сама разве вызнать не можешь? Премудрости не хватает? — по-волчьи ощерился чужак.

Хэк! — кулак Ильи смачно впечатался хаму в солнечное сплетение.

— Не мочь хулить матушку Премудрую!

Назидательное посыл Ильи эффекта не произвел: добытый нами пленник держался за грудь и живот, сплевывал, но смотрел по-прежнему со злобой.

— Кто таков? — повторила я ласково, как убогонькому.

Он не ответил. Хамить, правда, больше не решился.

Мне оставалось только вздохнуть и повернуться к Илье:

— Поучи его уму-разуму, что ли, — взгляд богатыря, обращенный к чужаку, сделался откровенно недобрым. — А я… прогуляюсь до того края полянки. Веночек себе сплету…

И побрела неспешно, куда сказано, демонстративно-прогулочным шагом, размышляя о том, что чего-то я в Илюше не рассмотрела. В жизни бы не подумала, что он может быть таким… таким. А с другой стороны, что я вообще знаю о жизни богатыря до грымзы-Мирославы? Он ведь на княжьей заставе — второй человек.

Был. До Мирославы.

Но ведь был же! И вряд ли среди побратимов он такой же добродушный и снисходительный, как рядом со мной. Сожрали бы давно.

— Стой, Премудрая! Не надо… Я так скажу.

Возвращалась я неохотно, и неохоту эту всеми силами выказывала: он меня тут обидел, а я из-за него буду кроссовки зазря бить?

Они у меня, между прочим, единственные, других взять мне тут негде!

Вернулась. Молча изучила натюрморт. Нет, натюрморт — это неживая природа, а этот пока вполне себе жив-здоров. Так что — пейзаж. Ладно, ладно, портрет!

Илья тоже разглядывал “портрет”, но так он обычно смотрит на чурбак, прикидывая, выйдет ли что дельное из него смастерить, или только в дрова?

Пленник молчал, зыркая на меня исподлобья. На Илью он демонстративно не смотрел.

— Кто такой, тебя спрашиваю! — сердечным тоном напомнила я.

— Иван я, — буркнул пленник.

— Царевич? — взыграло во мне любопытство.

— Да по всему выходит, что дурак… — мрачно буркнул он.

И я в ответ обрадовалась:

— Ты смотри-ка, он еще и самокритичный! — и глумливо предложила Илье, — Давай его себе заберем!

Иван дернулся, но волевое усилие — и моя магия снова спеленала ему руки и ноги.

— Да куда ж его денешь, такого красивого? — вздохнул Илья.

И, как мешок с зерном, взвалил красного молодца на плечо.

И то верно. А допросить мы его и дома можем. В Премудром урочище он, небось, посговорчивее станет!

А возле Булата мы встретили Алешу, который успел справиться с заданием, порыскать по округе и вернуться к лошадям, чтобы не разминуться с нами.

— Ого! Да ты, братец, я смотрю, с добычей! Придется мне Елену Премудрую к себе на седло взять!

— Что?! — сказали мы с Булатом дуэтом.

Алеша невинно вскинул бровки домиком:

— Так троих-то везти — не долго и коня надорвать!

— Нужда встанет — так и пятерых увезу, не надорвусь! — мрачно отрезал Булат.

А Илья ничего не сказал.

Просто сгрузил добытого нами Ивана вороному на седло. Алеша выдал под нос что-то досадливое, и дискуссия увяла сама собой.

Увять-то увяла, но след оставила: внутри меня бурлила злость. И всё на ту же тему.

Хозяйки здешних земель Алеша во мне не видел.

И о передачи меня с седла на седло договаривался с братом, как о безмозглой поклаже.

Когда я уже сидела верхом, и Илья надежно придерживал меня, чтобы не чебурахнулась Премудрая с верхотуры конской спины, да и не свернула себе шею, осиротив урочище, мелькнула у меня мысль — взять, да и приказать Булатику вернуть нас домой скоком.

Но… В лесу царил еще не вечер, но предчувствие его. Безумный долгий день близился к концу.

Оставить Алешу, отягощенного беспомощным пленником, в лесу, где вскоре проснется всякая жуть — пусть и соблазнительно, но чрезмерно.

Колья забора показались впереди и на душе почему-то потеплело. Даже и черепа уже не пугали.

Ворота распахнулись, не понадобилось и приказывать.

Во дворе, стоило нам спешиться, Илья повел Булата к яслям — расседлывать, кормить и что там еще положено хорошему хозяину делать с конем, которого весь день гоняли туда-сюда?

— Куда этого? — спросил Алеша, хлопнув Ивана по спине.

Я прикинула: получалось, что особо с содержанием пленников в Премудром урочище не разгуляешься.

— В баню давай. И развязать не забудь!

Вода в бане есть, кормить его пока повременим, стены из цельных бревен и надежная дверь, сделанная лично Илюшей гарантируют, что так просто молодой человек из заточения не выберется. А если выберется — лучше ему это не сделает: мысленная команда черепам — и они послушно заворочались на кольях, чередуясь через один и глядя теперь не только в лес, но и во двор.

В избу Алеша зашел следом за мной — бог его знает, что он хотел, но у меня были свои планы.

Усевшись за стол, я приказала:

— Докладывай.

Богатырь аж споткнулся:

— Что докладывать?..

Я свела брови: мол, таким помощником я не довольна!

— Поручение моё выполнил?

— Выполнил. Лекарство отнес, всё, что ты на словах приказала — передал. Хозяева просили кланяться за заботу, обещались отблагодарить, как только случай выпадет. Но я о другом говорить с тобой хо…

— Как себя дети чувствуют, выяснил? — перебила я, не дослушав.

Не очень-то мне интересно, чего от меня хотел человек, для которого я — где-то на уровне мешка с зерном!