Дарья Райнер – Мизанабим (страница 19)
– Давай сказку. Про городской совет и нутряков. Что будет дальше? После Латунки?
Подруга кривит рот.
– Не могла чего повеселее придумать?.. Ну ладно. Будет тебе сказка про белого бычка, которого закололи к празднику Жнивья. В его собственном доме, говорят, между полуночью и первым набатом. Нашли судью Гэлина в луже собственной крови. Без сердца. Думают, что орудовал знающий. Хирург. Не просто грабитель – из кабинета ничего не пропало, – а приезжий врач. Тот самый, – она понижает голос до шёпота.
Умбра ёжится, отодвигаясь на край. Неугомонные капли бегут по плечу. Можно бы уйти, но эта площадь и фонтан принадлежат Эуле. На другое место она не согласится.
Да и заняты другие.
Во Внутреннем Кольце свои законы. Местные банды считают себя лучше внешников. Чище, правильнее. Они другим не ровня, и всё потому что родились ближе к Рассветным башням и Уделу Боли.
Пережиток прошлого.
– Вот как, значит. Тот самый, – повторяет Умбра.
Чужак, чьего имени никто во Внешнем круге не знает, и все кличут просто – Враг.
Тот, что закрыл Латунный квартал, отрезав сотню домов от остального города, как затронутый плесенью ломоть от пирога. По его совету подписали приказ, и теперь намалёванное белой краской слово «Карантин» украшает ворота. Под ним – навесной замок и крепкие цепи.
Если гниль затронула хлеб – рано или поздно сожрёт целиком. Умбре приходилось есть всякое: чёрствое, горелое, превращённое в сухарь. Но гнилое – никогда, это через себя переступить. Корку можно срезать или отковырять ногтем, но если грибок добрался до мякиша…
Латунный квартал был южной коркой Клифа.
Мост над каналом поднят: никто не попадёт внутрь.
И не выйдет.
Не увидится с родными.
И завод закрыт. Коробки с провизией оставляют за створками, но этого мало, на всех не хватает. Совет латунников уже похоронил: зачем тратить то, что пригодится живым? А что происходит по ту сторону – им неважно. Крики доносятся, но чаще – тишина. И дым вьётся, улетая к небу – чёрный, с седыми перьями, – пока костры не догорят. Заражённых жгут, как день понятно. Хорошо, если не заживо. От страха люди теряют рассудок, а миножья хворь, по слухам, отбирает остатки разума, превращая людей в бессловесных. Хуже зверья.
Доволен Враг? Кто знает. Быть может, изобретёт новые меры, если не окажется за решёткой. Да и кто судить будет?..
– Спроси у них, – говорит Умбра, кивая на камешки, – поймают ли.
Гиен по улицам шастает много. Для кого-то они синие мундиры, для других – просто жандармы, а для Верёвочного братства так.
«Рыщут-рыщут, падаль ищут…»
Детский стишок был придуман задолго до них: от кого впервые услышала, Умбра не помнит, но строчки въелись накрепко, как те чернила с кислотой в доски дверей.
«…а найдут – тебе конец».
Эула качает головой.
– Дался он тебе! Лучше на Ската раскинем, а? Как раньше. – Слепой глаз подмигивает, но Умбра ловит её за руку.
– Не надо.
– Почему не пришла в новом платье похвастаться? Когда, если не сегодня?.. Или поссорились?
Нет. Не ссорились. Он ждёт её у Восьмого моста. Вернее, будет ждать – как условились, через два часа после полудня. У Ската свои дела во Внешнем, он отказался идти за ней внутрь. Оно и понятно: поживиться нечем. Ярмарка осеннего урожая в Клифе всегда проходила скромно, не с таким размахом, как в Ядре или на континенте. Здесь не сеяли. На острове Ржавых Цепей была дурная земля, каменистая, да и места для полей не хватало – только если болота осушить, но за это никто не брался. Камень и металл – на них делалась ставка.
В начале осени обычно приходили гружёные до отказа балкеры – и уходили, прощаясь с портом утробными гудками. Острова доминиона – бывшие имперские колонии – заботились друг о друге, налаживая торговлю.
А сейчас…
Какая торговля, когда все боятся заразы? Не нужно обладать даром, чтобы предсказать: порт закроют следом, придётся обходиться тем, что есть. Истинные знают, хватит ли им запасов до зимы, если болезнь не утихнет, не остановится на Латунке.
Официально среди нутряков заболевших нет. Со внешниками сложнее: там строгий учёт вести невозможно, слишком много пиявок – попрошаек и бродяг. Как считать, если не по домам?
Люди растеряны. Страх снуёт по улицам, укутанный в саван, – ищет, кого обнять и за собой увести. В честь праздника мосты опущены, но радости нет. Ни внутри, ни снаружи. Торговцы закрывают лавки, гиены вынюхивают, на площадях нет привычных постановок: лицедеи и те притихли. За внешним спокойствием – осенней праздностью Клифа – прячется медленно растущий хаос.
– Будет ещё повод, – отвечает она после недолгого молчания, глядя в просвет бокового переулка. Площадь почти пуста, редкие прохожие спешат по делам, ускоряя шаг. Только на углу, у ратуши, царит оживление. Какой-то деятельный мон собирает подписи и призывает народ выступить за свои права – бороться с несправедливостью. Угнетённые поддакивают, жалуясь на высокие налоги и отсутствие лекарств. Пожили бы они снаружи… посмотрели, каково там.
Праздник Жнивья – один из немногих дней в году, когда мосты опущены – все двенадцать разом, а не по очереди, – и жители могут беспрепятственно ходить из одной части города в другую. Нутряки, понятное дело, наружу не стремятся, разве что лихие ребята в поиске новых впечатлений, а для внешников это редкий шанс. И оттого ценный.
Раньше братья получали неплохую добычу на ярмарках: выручки хватало на месяц, а то и два. Продажей и обменом ведал Скат: у него были связи среди угрей. Это единственное, чем он не хотел делиться с ней. Не пускал, и Умбра понимала. Знала его лучше остальных. Чувствовала тем, что под кожей – глубже рёбер и волокон мышц. Поэтому обмен подарками вышел забавный. Зря говорят, будто мальчишки не угадывают с размерами. Он угадал. Точнее не придумать.
Умбра жалеет, что не может прикоснуться к тёмно-зелёной ткани, тёплой на ощупь. Платье осталось висеть в Крепости: изумрудного оттенка, с кружевным воротником и блестящими пуговицами. В зелени бархата она казалась себе чужой – слишком красивой для беглой «лилии», рождённой в Медном квартале. Слишком яркой для города, одетого в траур.
Она ничего не сказала ему тогда. Поблагодарила и дала серьгу в ответ – из чистой меди. На удачу.
☽ ⚓ ☾
– Удача на твоей стороне, девочка.
Дядя вёл её по мощёным внутренним улицам, и Невена глазела по сторонам. Вот высокое крыльцо, на которое можно забраться и спрыгнуть с другой стороны; вот огоньки мигают над вывеской – что за волшебство? Дальше – площадь и фонтан: струи-струны поют на ветру. Внутри тоже всё пело, но тревожно.
Ей приходилось бежать, чтобы поспеть за широким дядиным шагом.
– Шевелись, девочка, я уже договорился. Митресс ждать не будет.
Он не звал её по имени. Только безликим словом «девочка». Она не звала его дядей. Только «да, мон» или «нет, мон». Правда, за «нет» можно было получить по губам. Лучше соглашаться и делать всё вовремя. Не показывать, какая она глупая, ленивая неумеха. «Вся в сестрицу».
Невена знала о матери мало: та была воровкой, попалась жандармам и не вышла из тюрьмы – умерла от чахотки. Видимо, по наследству дядя передал ей «титул» чахоточной. Просто так. За бледную кожу и выступающие под ней острые кости. Позвонки, рёбра, ключицы и вечно кровоточащие костяшки – от стирки в ледяной воде не спасало топлёное масло. Она всегда была курносой, с волосами цвета медной проволоки, ни на что не годной «девочкой».
Почти ни на что.
Они остановились у «Бирюзовой лилии». Невена крутила головой, замечая косой проулок за спиной. Порскнуть бы туда, как мышь, подумала она, когда на пороге показалась женщина: ещё не старая, лет сорока, с белёным лицом и ярко-алыми губами; её пепельные волосы были собраны в высокую причёску, а платье приспущено, открывая покатые плечи. Под носом сидела не то большая родинка, не то бородавка. Растянув рот в улыбке, хищной, как у пираньи, женщина, названная митресс, шагнула навстречу.
– Ну, кого привёл, Мэб? Дай-ка поглядеть…
Цепкие пальцы впились в подбородок. Невена дёрнула головой. Митресс рассмеялась.
– С норовом девочка!
– Она понятливая. Если объяснить как надо.
– А как надо? – женщина цокнула языком. – Ты её голодом, что ли, морил? Как щепка худая.
– Берёшь или нет?
– Беру. Подавись своими холами. – Зазвенели монеты в кошельке. Невена смотрела на горстку денег и не верила.
Это ей цена? Столько она стоит?
И впрямь глупая. Она сорвалась с места и… не успела свернуть в проулок. Дядька поймал за ухо – за медную серёжку, доставшуюся от матери, всё, что было у Невены своего. От резкой боли из горла вырвался крик.
– Далеко собралась?
Он встряхнул её, как куклу. Мочка порвалась, и серьга с тихим звяком упала на камень. По дядькиным пальцам потекла кровь.
– Будешь ещё пытаться? Будешь?!
– Нет, мон!
Сжав тонкое запястье, он толкнул её через порог. Из-за слёз Невена не увидела ступенек и споткнулась. Митресс что-то говорила, но из-за шума в голове сложно было разобрать. Следом пришли другие голоса – женские, громкие, сочувствующие. Чьи-то руки коснулись спины, волос, кто-то протянул мокрую марлю – она тоже стала красной.
Медная серьга останется лежать на булыжнике: вдруг её кто-то подымет. Вторая – сохранится у Невены как память. Ухо скоро зарастёт, и Эула проколет его снова. А после – Невена сбежит.