Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 66)
– Ты что же… знал?
Долохов по своему обыкновению хмыкнул:
– Видишь ли, гм, Быстров, не так-то легко проводить с человеком дни в переходах и ночи на постоях и не заметить, как он… как она… то есть… ну, ты понимаешь…
Он впервые смутился. А Александра отшатнулась от новой мысли.
– И все знали? – спросила она с ужасом. – Весь полк? И Пышницкий?
– Может, и знали, – по-философски спокойно заметил Долохов. – Пышницкий, думаю, догадывался. Но мы мало об этом говорили, до того ли… Разве что посмеивались над твоим страхом перед женским полом и враками про усы. Ну и Волковенко все норовил подтрунить над тобой, вроде того вечера, когда подговорил госпожу Третьякову увести тебя в сад для уединенной беседы…
– Так он это нарочно? – воскликнула в возмущении Александра, и губы ее задрожали от стыда и смеха. – Вот подлец, а я еще обнимала его! Да мне следовало навечно оставить его здесь за такие проделки! – Застонав, она с усилием потерла лицо ладонями, чтобы соскоблить горячую липковатую неловкость. А потом выдохнула и спросила серьезно: – Отчего вы ни разу ничего не сказали?
– Что мы должны были сказать? Сражалась ты наравне со всеми, стояла с нами в строю, спала на земле, ела общую кашу, а в остальном – какое нам дело? Мы видели, как тебе важна твоя тайна, так что мы ее хранили.
Александра сглотнула, не желая снова предаваться слезам, хотя они так и подступали.
– Спасибо, – шепнула она и раскрыла руки. – Спасибо…
Долохов поднялся ей в объятие. Немного постоял, сипло и тяжело дыша дырявой грудью, и рассеялся.
А Александра все стояла и никак не могла очнуться. Столь многое сейчас прояснялось, так четко отделялось важное от сора, так ярко виделась мелочная бессмысленность страхов, обид и разногласий, ведь жизнь – вот она, хрупкая, конечная, прекрасная, разве можно тратить ее на подобную глупость?
Внезапно показалось, что среди деревьев мелькнуло белое, – и сердце подпрыгнуло. Это он? Нет, только хвост чернобурой лисицы. Константин вряд ли вернется. И все же… Возможно ли уговорить его бросить все и отправиться с ними? Нет, это было бы эгоистично, то, что в голубой папке, важнее любого чувства. Но увидеться напоследок? Впервые поговорить без тайн и недомолвок? После всего, что с ними было, уехать, даже не попрощавшись – недостойно, низко…
Погруженная в мысли, она стояла и так долго всматривалась в чащу, что Ягине пришлось подойти и взять ее за плечо.
– Нам пора, Саша. – Она указала в сторону шара, где Баюн, восседая между рычагов, беспокойно мяукал и бил хвостом. – Главнокомандующая в любую минуту может вернуться.
Александра вздрогнула и кивнула:
– Пойдемте.
Она не могла нарушить обещания.
Вслед за Ягиной она подошла к корзине и помогла подтянуть якорь. А там, пока Ягина настраивала рычаги, стояла и все никак не решалась зайти, до последнего надеясь, что Константин вернется.
Ягина заговорила, кажется, позвала ее, но Александра не расслышала.
– Что вы сказали?
Ягина внимательно посмотрела на нее.
– Саша, – спросила она, – вы хотите лететь со мной?
– Я обещала вам помощь, – ответила Александра.
Ягина подошла ближе.
– Но вы
Александра взяла ее руку в свою, сжала тонкую ладонь с мозолями на кончиках пальцев, а потом быстро поцеловала.
– Я обещала.
Из горелки с шипением вырвался столп пламени, корзина дернулась, приподнимаясь. Александра ухватилась за края, но Ягина мягко ее оттолкнула.
– Я освобождаю вас от обещания, Саша.
– Нет, Ягина! – крикнула Александра. Она попробовала уцепиться, но шар стремительно поднимался, и пальцы только царапнули по краю. – Ягина!
Ягина смотрела на нее сверху, и рыжие волосы, как всегда в бунтующем беспорядке, трепетали на фоне неба.
– Лучше обещайте мне, что выживете, Саша!
Александра побежала следом.
– Обязательно! А вы? – Шар уже серьезно отдалился, и она крикнула громче: – А вы, Ягина?
Деревья зашумели, и Александра испугалась, что Ягина не услышала, но вскоре ветер донес ясный голос:
– Не сомневайтесь, Саша!
Шар воспарил над верхушками дальних деревьев и устремился к горизонту. Александра все смотрела, пока в плечо ее не ткнулась горячая лошадиная морда.
– Вот мы и одни с тобой, дружище, – она погладила бархатный нос, стараясь обходить обжигающе-горячие ноздри, – совсем как в начале, когда я сбежала из дома. Только теперь мы оба совсем-совсем другие…
Делир дернул головой, соглашаясь, пыхнул белым дымом и прижался к боку. Глаз его, малиново-черный, блеснул пониманием. Александра вставила ногу в стремена и поднялась в седло. За уздечку взялась только по привычке.
– Полагаюсь на тебя, родной, – сказала она, похлопав мягкую шею. – Твое чувство здесь вернее. Пойдем отыщем Константина, пора нам как следует объясниться.
Делир, то и дело опуская голову к самой земле, направился к лесу. Сначала шел шагом, потом пустился быстрее, но вдруг фыркнул и остановился. Принюхался. Резко заржал, предупреждая держаться, и ринулся в сторону – тут же в другую и полетел прямо. Александра прижалась к холке, едва удерживаясь, и только затылком чувствовала: сзади надвигается, застилая все вокруг тенью, черно-свинцовое облако. С пронзительным карканьем что-то налетело и вцепилось в волосы. Тяжелый клюв ударил в затылок. Делир сорвался в бешеный галоп, но земля под ним пошла волной, комья травы поднялись в воздух, черная крошка застлала глаза. Александру встряхнуло так, что она вылетела из седла и рухнула в колючки.
В голове гудело, во рту стало мокро-солоно. Александра попробовала встать, но смогла только подняться на колени.
Чернота стремительно приблизилась, заливая горизонт тенью гигантского вороньего крыла. Режущее карканье раздалось над самым ухом.
– Глупое живое животное! – рявкнули на Александру. – Ты хоть знаешь, сколько силы ушло, чтобы призвать такую армию? Что ты с ней сделал?
Воздух взвизгнул, и спину опалило, будто по ней прошлись горящей палкой. Александра сжалась, закрывая голову руками. Второй удар трости обжег лопатки, третий – обрушился на ребра. А следом круглое навершие вздернуло ее за подбородок. Грозное, словно вылепленное из воска лицо, с вороньим носом и глубокой морщиной между бровей, приблизилось. Рука в перчатке взяла за волосы.
Марья Моровна посмотрела с внимательным омерзением, будто Александра была червяком, которого подали ей на тарелке.
– Отвечай, – сказала она, тщательно проговаривая каждое слово, – куда отправилась эта мерзавка?
Что-то было в ее настойчивом, ровном голосе или в том, как аккуратно складывались полные красные губы, что отчаянно хотелось сказать правду. Тем более вот же она, эта правда, на кончике языка, только и нужно – открыть рот, звуки выпрыгнут сами.
И Александра сказала бы, несомненно. Если б правая бровь Марьи Моровны не загибалась вверх, словно кисточка на рысьем ухе.
Глядя на эту самую кисточку, Александра смогла выговорить:
– Я… не знаю.
Марья Моровна хищно выдохнула через ноздри. Морщинка между бровями стала глубоким заломом.
– Тогда говори: куда делся цесаревич?
Этот ответ дался легче:
– Я не знаю.
– На что ты вообще годен! – взорвалась Марья Моровна и замахнулась.
Удар тростью звонко пришелся по челюсти, зубы хрустнули, Александра завалилась набок. Вдалеке возмущенно заржал Делир, раздались крики, но ничего не было видно.
Марья Моровна склонилась, изучая, как дыхание с хрипом срывается с губ Александры. Поддела концом трости взмокшие волосы и откинула со лба.
– Все-таки потрясающая живучесть… Мазь должна была убить живое тело за пару дней… Ох уж этот цесаревич, с его страстью спасать всякую гадость…
Звякнули шпоры, рядом остановился генерал.
– Что делать со зверем, ваше сиятельство? Не слушается команд, смял охрану, еле удержали.
– Отдай своим, – отмахнулась Марья Моровна. – Соскучились небось по мясу.
Александра дернулась и завозила ногами, силясь подняться. С губ ее вместе с кровью срывались слова, но так же беспомощно и почти беззвучно.
– Только сначала закончим с этим. – Марья Моровна кивнула в сторону Александры. – Поднимите.