Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 61)
Стихи она услышала в полку от самого Давыдова, а после долго напевала, укладывая на ноты, – но только для себя, петь перед другими робела. Теперь же впервые хотелось поделиться хрупким, новорожденным звуком – и было не страшно. Она отчего-то знала – ее поймут, как должно.
Глаза заволокло, но голос не дрогнул, она привыкла петь и сквозь смех, и сквозь слезы. И все же сейчас было особенно трудно – приходилось петь сквозь пугающее, неизведанное еще чувство. Чувство, благодаря которому она ощущала близость Константина, даже не касаясь, – его дыхание, движение ресниц, наклон головы или вздрагивание пальцев.
Александра позволила последней ноте задержаться на губах и только тогда замолчала. Тишина сомкнулась – их укромного уединения больше не нарушали ни музыка, ни лягушки. Не было слышно даже вдоха.
Александра полежала, поглаживая кончиками пальцев гладкую восковую поверхность листа.
– Константин?
Она приподнялась на локте. Глаза Константина были все так же закрыты, напряжение между бровей разгладилось, выражение его казалось необычайно умиротворенным, даже счастливым, таким, будто там, под тонкими веками, сейчас грезились необычайно приятные сны. Александра склонилась. Хотелось использовать этот шанс, разглядеть и запомнить разлет бровей и трепетность крыльев носа. Кто знает, сколько еще удастся быть вместе? Она погладила взглядом высокий лоб с едва заметными нитками морщин, короткие ресницы, ямочки в уголках губ. Спокойствие Константина притягивало, словно омут, Александра не могла оторваться. Она сама не заметила, как склонялась все ближе…
Глаза Константина раскрылись.
– Саша?
Александра отпрянула, словно от упавшей гранаты. Хотелось провалиться сквозь землю. Какой стыд! Какой ужас! Что он подумает!
– Я… я только… – Она попыталась сказать ровнее: – Я только хотел проверить, правда ли мое пение так вас уморило…
Она закашлялась оттого, как стыд ошпарил голову. Кажется, что угодно было лучше, чем сидеть сейчас рядом с ним, даже прыгнуть в болото.
Константин сидел напротив, и щеки его так же пылали.
– Постойте, Саша, постойте, выслушайте меня, – сказал он торопливо и сбивчиво, будто это ему было за что просить прощения, а не ей. Он протянул руку, но так и не коснулся. Только потер лоб над бровью и сцепил пальцы. Сжал руки так, что хрустнули костяшки, но он, кажется, и не заметил. – Мертвое царство – одинокое место. Я привык быть один и держать свои мысли при себе. Ягина добрый друг, но хоть мы связаны прошлым, она… она – кошка, уходит и приходит, когда захочет. Я же связан обязательствами, царским долгом. Это тяжелое бремя, но я давно смирился, что мне не суждено найти близкого человека, что общение мое ограничится выгодными связями, а брак будет делом политики, гарантом мира. Я убедил себя, что лучшего и желать нельзя, можно будет работать, служить государству, не отвлекаясь. Я был полностью доволен своей судьбой и не думал, что может быть по-другому. И тут… появились вы. С вашей искренностью и безрассудным азартом, с вашей добротой и внимательным взглядом, с вашим неумолимым желанием жить и спасать всех, кто рядом… Вы – воплощение всего того, что, как я был уверен, мне не нужно, но теперь я уже ни в чем не уверен, вы спутали мне все мысли. Я только знаю, что мне хочется быть с вами, говорить и слушать, даже если это означает лететь по огненному мосту или скакать на крыше неуправляемой кареты. – Он сжал губы, сглатывая невысказанные фразы. – Саша, если вы только согласитесь, я был бы счастлив назвать вас моим другом. Братом…
Александра застонала. Показалось, она тонет в густой, вязкой топи. И самое глупое, разве не сама она себя туда толкнула? Она закрыла лицо, не в силах смотреть в его полные чувства глаза.
Константин по-своему истолковал ее мученическое выражение.
– Не отчаивайтесь, слышите? Я не верну вас отцу, клянусь вам. Вы не отправитесь в Мертвое царство, я упрошу императрицу оставить вас при мне. Обещаю вам блестящую карьеру, безбедную жизнь, свою вечную преданную дружбу…
Александра едва слышала, голова шла кругом. Лягушки вокруг надрывались нещадно, внезапный ветер шумел осокой, где-то вдалеке вновь зарыдали младенцем часовые выпи.
– Саша, я вас обидел? Скажите что-нибудь!
Признайся, скажи ему правду, сколько можно малодушничать! Что ж ты за друг? Или снова скажешь, «не сегодня»?
– Саша!
Александре показалось – она против воли покачнулась, но нет, это лист разделился ровно пополам. Половина, где сидела Александра, дернулась так резко, что она опрокинулась на спину. А когда вскочила, между ними уже темнело болото.
– Саша! – Константин протянул руку.
Александра шагнула к нему, но сапог скользнул с кромки, черпнул воду. Кувшинка крутанулась, заваливая на колени, желудок крутанулся следом.
– Саша!
Александра зажмурилась, уцепилась за поверхность листа. Сзади звали, но лист раскачивался, набирая скорость, и вот он уже мчался прочь от Константина, от бала, от света и музыки. Там, вдалеке, болото все еще было полно жизни, а здесь – омертвело. Вокруг теперь стало черно, как и бывает ночью в топях, звуки стихли, только из воды отчетливо хохотали – но не игриво, а с желчью.
– Саша.
Голос Константина прозвучал совсем близко. Но холодно, отстраненно. Как в то время, когда они еще не знали друг друга.
Александра открыла глаза. Он здесь? Он и правда рядом? Откуда? В промозглой тьме серые глаза тускло сверкали, тенью залегла знакомая улыбка. Чувствуя глупую детскую радость, Александра схватилась за протянутую руку.
– Вы пришли за мной…
– Конечно.
Близко, он так близко, еще мгновение – и они столкнутся лбами, носами, губами. Константин смотрел так внимательно, разглядывал, будто впервые. Сжал руку – крепко, сильно, даже до боли. Александре вдруг стало невыносимо страшно. Так, что она не могла двинуться, даже когда Константин взял ее за горло. «Отпустите!» – жалко забарахталось в гортани, но так и не протиснулось дальше.
Дыхание ударилось ей в щеку:
– Саша…
Одинокий огонек лизнул лицо, подсвечивая изуродованную щеку.
Глава 21
Братская любовь
Александра с силой вырвалась. Борис не держал: знал, что ей некуда деться. Два шага назад – вот и все, что позволил лист. Александра отступила, стараясь держаться ровно, и стиснула эфес сабли.
– Я не беззащитный щенок летучей мыши.
Борис глухо рассмеялся:
– Неужели?
Сзади всплеснула вода. Цепкие руки ухватили сапог и потянули. Александра рухнула на колено. Воздух выбило из груди. Женские голоса смеялись и жадно звали, и вдруг чужие руки дернули за кушак, да так, что Александра провалилась по пояс. Она заскребла руками, но болото засасывало крепче. Гладкие мокрые руки теперь хватали со всех сторон, дергали за волосы, щупали под мундиром.
– Прочь! – крикнула Александра, отбиваясь. – Мерзкие… Отцепитесь!
Она попробовала брыкаться, оттолкнуть локтем, но они лишь смеялись. Три болотницы, одна за другой, показали из глубины красивые зубастые лица, взмахнули черными волосами и нырнули обратно.
И вдруг среди них мелькнуло золото. Чистое, еще совсем детское лицо, голубые глаза, пухлые розовые губы – настоящий фарфоровый херувим с церковной лампадки.
– Маша! – крикнула Александра.
Болотницы, охнув, отпрянули, словно названное имя их отпугнуло.
– Маша, – снова позвала Александра, пользуясь заминкой, чтобы взяться за лист вернее. – Михайло Саввич послал нас. Он страдает, тоскует. Он умоляет вас вернуться…
В голубых глазах мелькнуло понимание.
– Папенька?..
– Он был здесь, Маша, приходил за вами, но его не пустили. Он плачет каждый день, и сам ни на что не способен. Сжальтесь над стариком, спасите его, как он когда-то спас вас, когда вы были ребенком.
– Папенька…
Ангельское личико вынырнуло из воды. Капли стекали по щекам, но как понять, слезы это или только болото?
Маша потянулась навстречу. Мягкие ее холодные руки обвили шею.
– Поедемте с нами, – взмолилась Александра. – Прочь из этого болота.
– Прочь?
Объятие стало крепче. Все еще глядя в глаза, Маша скользнула под воду, и Александра, не в силах вырваться, погрузилась следом. Ниже, ниже, в самую глубину и жижу. Наконец руки разжались. Александра взбрыкнула, но все члены сковало – водоросли опутали так, что не шелохнуться. Белое Машино платье на мгновение вспыхнуло волшебной рыбкой и исчезло.