Дарья Раскина – Война и потусторонний мир (страница 21)

– Разве все это имеет здесь силу? – Петр кивнул на оружие, как только они поравнялись. – Против… – он проглотил слишком оскорбительное «ваших», – потусторонних?

– Имеет, – глухо отозвался Лонжерон, – коли порох хорошенько смешан с серебром и огненной солью.

– Огненной солью?

– Обычная соль нас только жалит, для убийства нужна особая, ее добывают в горах Урала.

Некоторое время они шли молча, и Петр все собирался с духом.

– Я так и не успел высказать вам мою благодарность, – наконец выдавил он, – за… за…

– Не утруждайтесь, князь, – отозвался Лонжерон, – вашим спасением вы обязаны исключительно императрице. Я помог, зная, что подобный скандал во время бала вызовет ее неудовольствие.

– И все же… если бы не вы, мне не миновать бы смерти.

– Хуже, – бросил Лонжерон презрительно. – Для вас умереть в Потустороннем мире означает в нем же и остаться. А поверьте, князь, проживание в разных с вами мирах меня вполне устраивает. Постоянно лицезреть вас при дворе – такое врагу не пожелаешь.

– Боялись бы проиграть битву за внимание государыни?

Лонжерон принял шутку серьезно. Он развернулся, и оказалось, что глаза его побагровели от оскорбления.

– Не льстите себе, – сказал он сквозь проступившие клыки. – Без живого тепла вы не стоите и копейки. И если бы я не отвел оборотницу, все бы в этом убедились.

Петр насмешливо встретил сверкающий взгляд. Как это он еще в первую встречу не угадал в нем кровососа?

– Значит, мне все же есть за что благодарить вас, Лев Августович.

Лонжерон насадил на голову двууголку – так резко, что крякнули швы, – и зашагал к просторной лужайке, намеченной местом взлета. Петр отправился следом.

Аэростат завис над самой землей, цепляя корзиной кромку газона, и удерживался на этой высоте тремя оборотнями из императорской охраны. Рядом, то и дело поглядывая в небо, ждала Иверия. Кивнув Елисею, она перебросилась парой личных слов с Лонжероном, вручила ему небольшой коричневый сверток и наконец подошла к Петру. Ничего не осталось в ней от той слабости, что, подобно подснежнику, лишь на мгновение показалась из-под ледяной корки. Сейчас светло-голубые глаза вновь наполнились холодом, а подбородок заострился.

– Верните Егора, – сказала она твердо, – и вы будете вознаграждены, я обещаю.

– Для меня нет более желанной награды, чем спасение отечества, – ответил Петр.

Иверия усмехнулась.

– Не зарекайтесь, Петр Михайлович. – Она оглянулась на ожидавшую ее приказа компанию, а потом кивнула: – В добрый путь.

Первым в корзину, топорща усы от важности своей миссии, забрался Елисей. Он тут же принялся проверять железную конструкцию, возвышавшуюся посередине, и установленные подле нее странные приборы, похожие более всего на корабельные компасы и астролябии. Лонжерон, бросив быстрый прищуренный взгляд вверх, весьма уверенно шагнул внутрь следом.

Петр дольше всех оставался снаружи. Сначала требовалось помочь Лизе, потом к сапогу его прилип осиновый лист, потом следовало придирчиво осмотреть набегающие на горизонт облака… «Пойми, Сандра, друг мой, не то чтобы меня не вдохновляла идея подняться в воздух и ощутить грандиозный полет, подобно птице, но все же с каждым аршином я буду не только приближаться к столь мягкому небу, но также и отдаляться от столь твердой земли, а значит, и падать мне будет…»

– Волконский, вы остаетесь? – раздался недовольный голос Лонжерона.

Петр выдохнул, поклонился Иверии и наконец ступил внутрь ивовой коробки, присоединяясь к остальной команде. Внутри было достаточно просторно. Высокая конструкция в центре венчалась закрытой железной горелкой, рядом крепились навигационные инструменты, под ними лежали корзины с личными вещами, а дальше вкруговую располагалась смотровая площадка с обитыми бархатом лавками.

– Как же мы поднимемся? – спросил Петр, перешагивая через кольца каната, уложенного вокруг массивного чугунного якоря.

– Позвольте продемонстрировать. – Елисей гордо приоткрыл дверцу горелки. Оттуда немедленно пыхнуло искрящее пламя, такое мощное, что пришлось прикрыться ладонью.

Петр не сразу нашелся что сказать. Внутри железного каркаса, вставленный в прочные распорки, красовался столп чистого золотого огня. Горел он совершенно неистово и не сразу позволял разглядеть, что источником света служил не фитиль, а огромное, раскаленное докрасна птичье перо.

– Открывая и закрывая клапан, я управляю силой огня, – продемонстрировал Елисей, стараясь скрыть за серьезным тоном свою восторженность, но она так и искрила из блестящих раскосых глаз. – А значит, и высотой полета. Как только мы поднимемся в зону постоянных течений ветра, я покажу вам, насколько это точная наука.

Он дал знак оборотням отпускать корзину и дернул клапан вниз. Крышка горелки приподнялась, в глубину купола взмыл сплошной поток пламени, похожий на дыхание волшебного змея. Раздался хлопок, вроде взмаха крыльев, ткань шара надулась, и вся конструкция, как следует дернувшись, принялась подниматься в воздух.

Полет начался.

Первые мгновения Петр провел, вцепившись в края корзины. Желудок немедля подпрыгнул, жалуясь, что подобные кренделя ему не по вкусу, а голова пошла кругом. Показывать слабость перед сосредоточенным Елисеем, восторженной Лизой и уверенным Лонжероном казалось неприемлемым, и Петр сглотнул страх, надеясь, что лицо не слишком позеленело.

– Посмотрите, Петр Михайлович, вы только взгляните! – защебетала Лиза, продвигаясь ближе. – Это же просто…

Она была права. Стоило взглянуть – и Петр забыл и о страхе, и о желудке, да что там, он забыл дышать, мог только смотреть, жалея времени даже на то, чтобы сморгнуть восхищенные слезы. «Я лечу, Сандра! Я в воздухе, представляешь?»

Шар летел над полями, дворцом и верхушками деревьев, поднимаясь все выше, и с этой захватывающей дух птичьей высоты земля казалась тканым ковром со сказочным узором: вот коричневые круги, вот золотые, тут голубоватая или песочно-кирпичная тесемка, тут совсем черный ворс, тут пучки беспорядочной светлой пряжи, а вот раскинулось, докуда хватает глаза, огромное пятно густого темно-зеленого войлока с круглыми заплатками глубокой синевы или мягкой ляпис-лазури.

«Сандра, душа моя, ты и представить себе не можешь, какое это удивительное счастье. Вот иногда смотришь вокруг на холмы и леса и думаешь: нет ничего лучше, нет ничего волшебнее того, что нас окружает. Но я-то теперь знаю: с расстояния трех аршин к небу оно трижды прекраснее, а выше – и того больше… Ты вот думала, какие облака на ощупь? Они туман, как пар над кастрюлей. И чем выше поднимаешься, тем холоднее. Елисей говорит, до нужного нам ветра придется еще подняться, а я уже опасаюсь, как бы мы не превратились в ледышки… Но клянусь, пусть даже и так, я не пожалел бы. Потому что какая же это невыразимая красота. Если бы ты видела, Сандра, если бы ты только могла быть сейчас рядом…»

Рядом влажно потянули носом. Петр поднял затуманенный слезами взгляд и увидел в лице Лизы то же чувство. Говорить не пришлось, они без слов поняли друг друга и улыбнулись.

– Это принадлежало вашему другу? – спросила вдруг Лиза, и Петр понял, что сжимает в кулаке Сашкин темляк. Кожа от него приятно теплела, словно от зажатого воска.

– Младшему брату, – сказал Петр, не желая вдаваться в подробности своего горя.

Лонжерон при этих словах кинул на него косой взгляд, но ничего не сказал, только поджал губы и поднял к лицу зрительную трубу. И на том спасибо.

Лиза слегка нахмурилась.

– Разве у князя Волконского два сына? – сказала она озадаченно. – Я, наоборот, слышала, что…

Она сбилась, явно смутившись от того, что едва не повторила слухи о старом скандале, все еще будоражившем чайные комнаты домов Петербурга. Неужели они до сих пор обсуждают, как семнадцать лет назад князь привез из военного похода младенца, и княгиня по необъяснимой, но возбуждающей всевозможные слухи причине согласилась девочку принять и даже назвать своей дочерью?

– В салонах многое болтают… – уклончиво ответил Петр.

– И все больше попусту! – воскликнула Лиза с досадой в голосе. Пытаясь загладить неловкость, она принялась тараторить: – Глупости все это, будто на приеме больше нечем заняться! Я вот гораздо больше люблю музыкантов. Хотя в последний раз у Разумовской слышала Штейбельта, так он вовсе не привел меня в восторг. А вот братья Бауэр – один из которых играет на скрипке, а другой на виолончели – совершенно другое дело, премилый талант. Мы весь вечер слушали с большим удовольствием, и в буриме стали играть совсем уже ночью. Ах да, буриме тогда получилось… Знаете, что нам выпало? «Лишай – потешай, мазурка – Сивка-Бурка и ликуй – поцелуй»… Слышали бы вы, что за непристойности придумал граф Соллогуб! По пути домой папенька все спрашивал, отчего мы краснеем, а мы только и могли хихикать… Сейчас-сейчас, позвольте, как же… «Граф Берг, страдая от лишая и тем графиню потешая, на бале станцевал мазурку, изображая Сивку-Бурку. Довел жену до слез, ликуя, и тем добился поцелуя…»

Она повернулась, поглядела большими смеющимися глазами:

– Ах, скажите, Петр Михайлович, все так ли веселы ужины у графини?

Петр почувствовал, как веселье от прослушивания незадачливых виршей потускнело.

– Неприятель слишком близко подобрался к Москве, – сказал он с грустью, – высший свет оставляет дворцы и бежит в глубинку. Последний раз я слышал, кажется, что графиня Разумовская с семейством остановилась в Тамбове. – Увидев, как лицо Лизы при этой новости опечалилось, он постарался придать голосу живости. – Полно вам, Лизавета Дмитриевна, объединенной силой мы прогоним врага, не сомневайтесь. Лучше расскажите вот что: как так случилось, что мы ни разу не встретились с вами в Живой России? Я знавал вашего батюшку, танцевал с вашей сестрой – Анной Дмитриевной, кажется? – а с вами имел честь познакомиться лишь здесь, отчего же?