Дарья Плещеева – Батареи Магнусхольма (страница 69)

Он оттащил тело еще на сажень, приподнял за обе руки, усадил, теперь следовало извернуться и, стоя на одном колене, приспособить в нужную позу.

Вдруг он понял — тело слишком тонкое и легкое.

Нужно было посмотреть в лицо, но он не мог — жал обеими ладонями на спину, и вода действительно текла изо рта, и была надежда: сейчас, сейчас добыча начнет кашлять! А тогда уже можно будет встряхнуть, связать руки, довести до рыбацкого поселка — где-то он должен быть в версте от устья. А если Росомаха скажет, что бензина хватит на обратный путь до Магнусхольма — то отвезти туда, к перешейку, там поблизости железнодорожная станция Вецакен, а где станция — там телефонный аппарат!

Росомаха, в тужурке поверх сорочки, уже в штанах и сапогах, принес Лабрюйеру его тужурку.

— Замерзнешь, простудишься, — сказал он. — А хорошая штука портянки. Носки бы я до утра натягивал — и замерз бы в них. А тут — теплая мягонькая байка. Ну что, оживает?

— Должен ожить.

— Ох, Леопард, кажись — не должен, а должна. По-моему, это баба.

— Берта?

— Если бы мне кто сказал, что баба так водит авто, я бы не поверил. Но похоже, что фрау Шварцвальд.

Опустившись на корточки, Росомаха стал ощупывать голову утопленника — или утопленницы? — пытаясь сообразить, как закреплен на ней мокрый шарф. Лабрюйер даже не задумался, что там такое на голове, у него была задача поважнее.

Шарф был намотан так, как надевают белые платки крестьянские бабы в сенокос — внахмурочку, так что лоб закрыт, щеки закрыты, на виду один нос, и тот кое-как бережет от солнца козырек из вытянутой вперед ткани. Но шарф был черный — для ночной незримости. Когда Росомаха снял его, на песок упали длинные мокрые волосы.

— Да, она, — согласился Лабрюйер.

Росомаха зажал волосы в кулак, приподнял голову и сунул палец фрау Берте в рот.

— Говорят, если нажать на корень языка, помогает. Сам не пробовал, а вдруг…

Не помогло. Тело оставалось безжизненным.

— На штранде, я видел, иногда вдувают воздух в рот, некоторые оживают. Попробую, — решил Лабрюйер.

Но и эта попытка оказалась тщетной. Фрау Берта Шварцвальд, а как на самом деле — одному «Эвиденцбюро» ведомо, была непоправимо мертва.

— Ты не горюй. Боюсь, у нас было мало шансов взять ее живой, — сказал Росомаха.

— Я не горюю.

И в самом деле — Лабрюйер смотрел на мертвую женщину почти спокойно.

Не приведи господь — он гнался бы за Лореляй, и воровка нечаянно погибла. Тогда бы… тогда бы он звал ее, тормошил, грел в ладонях ее маленькие ручки…

А эта, лежавшая па песке в черном жакете и черных шароварах, хоть и прижималась когда-то к нему всем телом, хоть и обещала восторги страсти, была не женщиной, нет! Она была орудием в чьих-то руках, и ремесло вытравило ее женскую суть, оставив только внешние приметы.

— Надо ее обыскать, — сказал Росомаха.

И они вдвоем обыскали фрау Шварцвальд, путаясь в мокрой одежде.

— Наверно, фотокамеры и пленки в автомобиле. Но я больше туда не полезу, — Росомаха нехорошо посмотрел в сторону реки.

— Скоро утро, — ответил Лабрюйер. — Станет светлее, и мы сообразим, как отсюда выбираться.

— С чего ты взял. Темно еще.

— А тут не бывает рассветов. Тут только закаты бывают. Солнце встает за лесом, а лес тут высокий и густой.

— Понятно.

— Сколько еще бензина осталось?

— Много. Теперь мы можем достать канистру.

Уложив тело фрау Шварцвальд на заднее сиденье, они залили в бак чуть ли не все, что было в канистре и, как оказалось, напрасно.

Росомаха совершенно забыл, что Лабрюйер говорил ему про здешние дюны. Сделав разворот, он не сразу выехал на твердый влажный песок. Край дюны тронулся, опасно зашуршал, зашипел, и песчаный язык, вытянувшись, наполз на «Руссо-Балт». Весь автомобиль он не накрыл, но колеса увязли куда выше ступицы.

— Вылезаем скорее! — приказал Лабрюйер. — Как бы еще не поползло.

— Нет худа без добра. Теперь автомобиль уже никуда не денется, — ответил Росомаха. — Ну, давай командуй дальше!

Они прошли немного в сторону Вецакена. Действительно, посветлело. Лабрюйер высматривал причалы и лодки на берегу — это был верный знак, что от них ведет надежная тропинка через дюны и лес.

— Может быть, кто-то из рыбачек собирается на рынок, — сказал он. — Мне кажется, они как-то договариваются между собой, чтобы ехать в одной телеге.

— Да, — согласился Росомаха.

— Можно было бы заплатить…

— Да.

Им особо говорить было не о чем. Ночь завершилась, погоня завершилась, теперь обоим очень хотелось помолчать.

И тропинка нашлась, и вышли к хутору, и уговорились с хозяином, и даже заплатили за скромный завтрак, к которому попросили чего-нибудь крепкого. Им налили какой-то невообразимой сивухи, и Лабрюйер, избалованный дорогими коньяками, которыми славился «Франкфурт-на-Майне», уступил свою порцию Росомахе — ему после купания нужнее.

Рыбачка, которая тем временем укладывала в корзины копченую рыбу, собиралась не в Ригу, а в поселок, окружающий большую лесопилку в Мюльгравене. Это было царство Августа Домбровского, своего рода филиал рая на земле, но рая, где приходилось трудиться. Рабочий получал участок, где строил дом для себя и своего семейства, получал все необходимое для строительства, его дети ходили в бесплатную школу, досуг он мог проводить в большом и нарядном здании Общества трезвости, но Боже упаси напиться! Пьющих с позором изгоняли из поселка, дом отдавали новичку — желающих работать на Домбровского было в избытке. Кроме хороших условий, парни там могли получить ремесло — их обучали работе на лесопильных рамах, фрезерных станках, прочей технике, необходимой для обработки древесины.

Там, в поселке, можно было найти людей, у которых жил Барсук, и они бы помогли добраться до Риги.

Лабрюйер и Росомаха уселись на телегу, и Росомаха даже выпросил у рыбачки вожжи. По лесной дороге телега двигалась неторопливо, на большаке лошадь прибавила ходу. Но рыбачка не предупредила, что будет останавливаться чуть ли не у каждого придорожного дома. Она оказалась деловой женщиной — ее уже ждали, выносили ей домашний сыр, пласты соленого и копченого сала в холстинках, корзинки с яйцами. Видимо, она собиралась устроить в поселке рыночный день, а потом, возвращаясь домой, развезти деньги соседям.

В Мюльгравене Лабрюйер и Росомаха оказались часам к одиннадцати утра. Хозяйки в длинных фартуках, накинув на плечи клетчатые платки, вышли к телеге, а Лабрюйер пустился в переговоры со стариком, который пришел купить сала и пережидал суету, попыхивая трубочкой. По виду это был старый морской волк — одна седая шкиперская бородка чего стоила. Этот старик и растолковал, когда прибывает пароходик, который довезет до причала возле Двинского рынка, от которого два шага до Домского собора. До его отхода оставалось совсем немного, и Лабрюйер опрометчиво решил не заходить в усадьбу Домбровского и не домогаться телефонного аппарата.

Оказалось, пароходик, подобрав пассажиров, тащится через Двину к Усть-Двинску, а оттуда, причалив по дороге в Ильгециеме, — опять пересекает Двину и прибывает в Ригу. Это было неприятным сюрпризом. Но Лабрюйер уже не имел сил сердиться.

У Двинского рынка они с Росомахой взяли ормана и покатили на Александровскую, в свое фотографическое заведение.

Усталость была такова, что Лабрюйер задремал. Росомаха пожалел его и разбудил, когда приехали.

— Пойдем писать отчет, — сказал он. — Хорь, наверно, уже заждался наших бумажек.

— Сперва нужно ему все рассказать — и где автомобиль оставили, и что в нем лежит.

— Расскажем, куда мы денемся. А он — про свою добычу. Всех ли сцапал… Ему тоже забот хватило — доставить эту шайку в Центральную тюрьму. А потом устроить их доставку в Питер. Но тут уж Горностай займется, он по этой части опытный. Так что соберись с духом, Леопард, сейчас будет много писанины. Там все наши уже сидят по углам и портят бумагу…

Когда Росомаха сказал «наши», до Лабрюйера вдруг дошло — если все приехали сюда с Магнусхольма, то ведь и Наталью Красницкую привезли! Не в тюрьму же они ее сдали! Или все же — в тюрьму?

Не могло того быть, чтобы она ночью, в лесу, сказала правду. Не могло. Ночь завершилась, хмель рассеялся, морок пропал… И чего не соврешь, чтобы помогли выпутаться из передряги?..

Даже неловко вспомнить, как душа отозвалась на «люблю»…

Росомаха вошел в «Рижскую фотографию господина Лабрюйера» первым. Лабрюйер замешкался у порога — поймал себя на беспричинном страхе. Да, он боялся увидеть эту женщину… и боялся ее не увидеть…

Он заглянул в свое заведение через витрину. В салоне этой женщины не было. Тогда он вошел, поздоровался с Яном, направился было к узкой двери, ведущей в служебные помещения — и замер перед ней.

Дверь отворилась.

На пороге стоял Аякс Саламинский — он же Егор Ковальчук, он же Георгий Енисеев… и он же, кажется. Горностай!..

— Добрый день, брат Аякс, — сказал этот зловредный человек. — Ну, поздравляю. Ей-богу, от всей души поздравляю!

Лабрюйер молчал. Он пытался вспомнить — когда Хорь впервые упомянул при нем агента Горностая. Или не Хорь? Барсук?

Это он сказал, что Горностай спас Леопарда от смерти, запустив кошельком в голову его будущему убийце…

Вот чего еще только недоставало — быть в неоплатном долгу перед Енисеевым.

— Добрый день, — ответил Лабрюйер. — Извините, мне не до светских бесед, я должен писать отчет.