Дарья Плещеева – Батареи Магнусхольма (страница 71)

Только сейчас Лабрюйер понял, что Енисеев говорит ему «ты», и удивился — отчего же это не вызывает раздражения. Видно, оттого, что смертельно устал… устал и голоден…

В салон вышли Хорь и Росомаха.

— Горностай, мы — обедать, — сказал Хорь. — Сколько тут торчу, а этот ресторан лишь издали видел. Пора бы хоть напоследок туда закатиться. Заодно узнаем, что раскопал Барсук в номере Красницких. Этот черт, собравшись уезжать впопыхах, много любопытного мог забыть.

— Пойдем, брат Аякс, я угощаю! — пообещал Енисеев.

Эпилог

Пока на кухне готовили жаркое, наблюдательный отряд взял для оживления аппетита франкфуртский «ручной сыр», который подавали «с музыкой» — луком, уксусом, маслом и яблочным вином.

Енисеев и Хорь затеяли малопонятный спор о фортификации, Лабрюйер молча грыз сыр.

— План расположения наших складов, пороховых и прочих, нужен не для стрельбы с моря, — говорил Енисеев. — Это — вчерашний день войны. Господа, наступает век авиации — тому свидетельством мои собственные солитюдские похождения. Есть самолеты-разведчики — те, которые проектирует госпожа Зверева. А есть самолеты, с которых бомбы кидают. Вы действительно не знали?

— Впервые слышу, — признался Барсук.

— Меня приставили к фотографии, мне было не до аэропланов, — ответил Хорь.

— Ну так я вас обрадую — первые авиационные бомбы уже прошли испытания. У них и общепризнанный папенька есть — итальянец Ципелли. Он пытался изготовить взрыватель, который бы срабатывал в нужную минуту, делал опыты с гранатами, в конце концов взорвался сам. Но итальянцы — неуемный народ. Примерно год назад, когда только началась Ливийская война — слава те Господи, закончилась, всего на год итальяшек с турками хватило! — первые бомбы получили на свои тюрбаны турки в Триполи. Летчик, синьор Гавотти, сбросил четыре бомбы, каждая по четыре с половиной фунта. Потом додумались до десятифунтовых бомб с картечной начинкой. Вам это не любопытно?

— Любопытно! — воскликнул Росомаха. — Ты же знаешь, Горностай. Я новинки люблю.

Лабрюйер промолчал.

— Уже год назад у итальянцев была авиационная флотилия. Три аэроплана, ведущие разведку и сбрасывающие эти десятифунтовые бомбы даже не поодиночке, а прямо ящиками. У нас тоже уже есть авиационный отряд. С октября воюет на Балканах, защищает болгарских братушек и тоже сбрасывает бомбы — на турок, которые осаждают Адрианополь. Но прогресс, чтоб он сдох! Еще год — и додумаются сбрасывать сверху артиллерийские снаряды. Еще два — придумают, что затолкать в железный корпус, динамит какой-нибудь хитрый, чтобы он разносил каменные стены к чертовой бабушке. А мы, компания чудаков, которым место при дворе Екатерины Великой, если не Елизаветы Петровны, будем этих злодеев гонять, как баба гоняет соседских кур на своем огороде. Да ведь не только при бомбометании нужны планы магнусхольмских батарей. Представьте, что аэропланы прикрывают десант с моря. Десанту нужно знать, где здания, где пороховые склады, где железнодорожная ветка. Которая связывает все восемь батарей, где огневые точки… Так что, господа, в первом акте этого водевиля мы противника одолели. Но в Риге будут еще приключения. А, брат Аякс?

— Как будто этих мало… — буркнул Лабрюйер.

–

Знаете, братцы, допрашивал я как-то одного чудака, — сказал Енисеев. — Чудак этот к делу совсем нелепо пристегнулся, ну да ты знаешь — в сомнительных случаях лучше всех проверить, кто не то чтобы мимо проходил, а собирался пройти. Ну, понял, что чудак мой тут — ни ухом ни рылом. А мы с ним уже до того договорились, что цитаты из Священного Писания друг дружке приводить стали. Ну вот такой допрос получился — с тобой, брат Аякс, что ли, не бывало?

— Бывало, — согласился Лабрюйер. За ним числилось забавное дознание — разбираясь в деле о фальшивых орманах, завозивших пьяных седоков в лес и обчищавших им карманы, он битый час толковал с настоящим орманом о лошадиных привычках и хворобах, пытаясь определить, не водит ли его старик за нос.

— И оказалось, что чудак — какой-то самостийный богослов, сам на свой лад Писание толкует. Вот он меня возьми да и спроси: а вам, господин начальник, не кажется ли подозрительным, что Господь за малую провинность Адама с Евой из рая выгнал? Ну, подумаешь, яблочко съели без спросу, так сразу и выгонять? Как-то это, говорит, не по-отцовски. Я отвечаю, как на уроке Закона Божия учили: непослушание — страшный грех. А он мне — да нет же такого греха, чтобы превозмог милосердие Божье, тут — иное, тут — иное! Я, говорит, этот орешек разгрыз, я, вдруг орет, это дело раскусил! И глазищи таращит — он маленький такой, черненький, и эти глазищи бешеные… Веришь ли — я струхнул. Вот прямо передо мной человек вдруг разума лишился, представляешь? А с сумасшедшими главное — что? Не противоречить. Ну, думаю, успокою его как-нибудь, выставлю на улицу — и катись колбаской по Малой Спасской. Так вот, он мне такое сказал, что я еще долго вспоминал. Помните, что там, в раю, кроме ананасов, росло?

— Древо познания Добра и Зла. И древо Жизни, — подумав, сказал Барсук.

— Правильно. А почему Адаму с Евой нельзя было есть эти самые яблоки? Только чтобы послушание показать? Нет — и тут мой безумец сказал про замысел Божий. Вот этот замысел у меня в голове и застрял. Ведь, рассуди сам, Господь не собирался всю вечность держать Адама с Евой в райском саду, как канареек в клетке. Для чего-то он их готовил. А для чего можно готовить мужчину с женщиной? Вот мой самозванный богослов и догадался — для любви. Между ними должна была произрасти такая любовь, чтобы могла лечь в основу всего сущего. И тогда они были бы готовы к встрече с Добром и Злом, не раньше! И тогда они бы отведали плода с древа Жизни, чтобы их любовь, став бессмертной и бесконечной, заполнила собой весь мир. Тогда только, и только тогда, Господь благословил бы им соединиться и произвести потомство. А они? Улавливаешь логику?

— У всякого безумия есть логика, — согласился Хорь.

— Да, это еще Шекспир подметил.

Шекспира Лабрюйер, естественно, не читал.

— А нечистой силе любви не нужно, ей довольно блуда, — продолжал Енисеев. — Где любовь — там ей места нет, понимаешь? Вот она и вылезла со своими затеями насчет яблочка. Божий замысел оказался разрушен, брат Аякс, и заместо любви наши голубочки получили обычнейшее плотское соитие — из таких, после которых думаешь: и на черта мне это было нужно?! Вот истинная причина изгнания из рая — так мне мой чудак толковал. А если бы они не поддались, возрастили в себе любовь, она бы созрела и стала столь всеобъемлющей, что никаким соитием ее уже нельзя было бы испортить. Такой вот мне богослов попался, и я, выставив его наконец из кабинета, аж перекрестился с облегчением: слава те, Господи, избавился! Ведь сколько времени у меня этот чудак отнял… А потом, потом… Лет пять я о нем разве что в компании вспоминал, рассказывал, как курьез нашей службы. Но, знаете ли, братцы, вот мне уж скоро полвека стукнет, еще немного — плешь будет во всю дурную башку…