Дарья Плещеева – Батареи Магнусхольма (страница 67)
— Проснись, голубка, и выйди ко мне! — передразнил мужчина.
Эти двое шли к пустому пороховому складу, понял Лабрюйер, и шли они за узницей. Кто — скорее всего, Штейнбах и Эмма…
Нападать на борца Лабрюйер побоялся — это означало подставить спину под удар Эммы, которая в такую вылазку уж точно взяла с собой оружие. А его револьвер валяется бесполезный между двумя кирпичными стенками…
И полон карман бесполезных патронов.
Бесполезных?..
Лабрюйер затаился, пропустил эту парочку мимо себя и убедился, что парочка прошла не меньше сотни шагов. Тогда он опустился на корточки и зашарил по жухлой траве. Ему нужно было набрать сухих веточек для костра.
Он не сразу догадался подняться на пригорок, где было посуше. Наконец сгреб все, что годилось для костерка, сунул в середину тряпицу, смоченную спиртом из спиртовки, и поджег. Костерок загорелся, и Лабрюйер, укрывшись за другим пригорком, стал кидать в него патроны.
Он не хотел канонады. Ему требовалось несколько выстрелов — как будто в лесу началась перестрелка. Тогда Штейнбах и Эмма поймут, что с Красницким и фрау Бертой что-то стряслось, а свои сообразят, что Леопард ведет неравный бой.
После четырех выстрелов Лабрюйер прислушался. Да, точно — кто-то ломился сквозь кусты. Кто-то стремительный и ловкий, дай, Господи, чтобы — свой! Но если этот человек так быстро примчался — похоже, Лабрюйер подошел к берегу ближе, чем думал, и уже совсем рядом были дюны.
Человек остановился, тишина длилась не менее двух минут. И раздался свист.
Это был художественный свист — незримый исполнитель воспроизвел мелодию «Процессии царей Эллады».
Такое мог сделать только Хорь.
Мелодия прервалась, Лабрюйер высвистел продолжение. И на несколько секунд включил фонарик.
— Где она? — спросил, подбежав, Хорь.
— Ее заперли в кирпичном складе, — не удивившись вопросу, сказал Лабрюйер. — Вон там.
— У кого ключ?
— У Эммы Бауэр или у… Я не понял, кто с ней, Красницкий или Штейнбах, — признался Лабрюйер. — Они пошли за ней, они хотят ее убить, а тело бросить в залив!
— Это я уже знаю!
И Хорь, сунув пальцы в рот, опять засвистел, да как! Соловей-Разбойник помер бы от зависти.
— Я спугнул их. Они могут спрятаться возле склада, и, пока разберутся…
— Вот и прекрасно. Я иду туда. Но… но где ваше оружие, Леопард?
— Нет у меня оружия, только палка.
— Ладно, с этим мы потом разберемся!
Хорь имел право и обязанность разбираться, он в наблюдательном отряде был главный.
— Я с вами, — сказал Лабрюйер. — До склада чуть больше, чем полверсты, я знаю, где он, а вы можете проскочить мимо или оказаться на мушке.
— Тихо… Сюда бегут… Это не наши…
— Ложись, — приказал Лабрюйер.
— Костер…
— Сейчас…
Лабрюйер сгреб, сколько мог захватить руками, сырой листвы — целый пласт, набросил на свой костерок и притопнул сверху. Затем он рухнул за куст рядом с Хорем.
Быстрым шагом прошли мимо два человека.
— Так, все четверо, — прошептал Лабрюйер. — Сейчас они заберут ее…
— Пусть попробуют. Идем.
— А наши?
— Наши — здесь.
Хорь высвистел начало «Процессии царей Эллады», ему отозвались, продолжая мелодию, справа и слева.
— Но почему — это? — удивился Лабрюйер.
— Потому что «Готовы на бой кровавый за свои права»!
Лабрюйер вспомнил, однажды эти строчки пропел Енисеев, треклятый Аякс Саламинский. Но сейчас было не до той
вражды.
— Нельзя позволить им вывести ее, — сказал Лабрюйер. — Тогда она — заложница.
— Верно. Скорее!
И тут снова раздался свист. Незримый свистун очень громко и отчетливо огласил магнусхольмский лес военным сигналом «К атаке!»
— Включайте фонарь — и бежим! — приказал Хорь.
Конечно же он унесся вперед.
Где-то там, поблизости от склада, раздались два выстрела. Потом еще два и три, слившиеся почти в один. Лабрюйер спешил изо всех сил. Вдруг он услышал топот. Навстречу ему несся очень крупный человек. Это мог быть или Штейнбах, или Красницкий. Ни того ни другого нельзя было упускать.
Лабрюйер, вооруженный лишь палкой, отступил за дерево, а когда темная фигура была уже в двух шагах — заступил дорогу.
Руки сами ухватили палку, как учил старый Андрей, сами сделали стремительный выпад, сами перехватили палку иначе и нанесли еще один удар. Лабрюйер и не подозревал, что так хорошо усвоил уроки штыкового боя.
Темная фигура рухнула.
— Леопард, держи его! — раздался голос Барсука.
— Уложил! — крикнул Лабрюйер.
— Другого!
И точно — мимо, на расстоянии шагов в двадцать пробежал человек, тоже крупный, тоже — неопознаваемая фигура.
Треснув свою жертву рукояткой палки по голове, чтобы успокоить надолго, Лабрюйер крикнул:
— Хорь, Барсук, подберите на тропе сукина сына!
И кинулся в погоню.
Но в погоне участвовал еще и третий человек — тонкий и легконогий. Он бежал следом за крупным; обогнав Лабрюйера, спешившего по тропе, которую условно можно было считать параллельной, он схватил крупного за руку и потащил за собой, придавая ему скорости.
— Леопард, дорогу! — крикнул сзади Росомаха. Лабрюйер посторонился, пропуская его, и перешел на шаг — больше бежать не мог. Но Росомаха на бегу звал его — и пришлось, кое-как пробавляясь короткими и почти бесполезными вдохами, продолжать свой неловкий бег.
Дальше было хуже — началась дюна, и ноги вязли в ней, сами ехали назад, расползались, Лабрюйер чуть не шлепнулся на живот, но, ухватившись за куст, потеряв при этом палку, вскарабкался на дюну.
На берегу никого не было. Лишь у начала пирса несколько больших черных лодок вверх дном, возле самой воды.
— Леопард! — отчаянно завопил Росомаха. — Черти б тебя драли!
Чуть ли не за спиной у Лабрюйера заревел мотор, он невольно шарахнулся, и потому пуля, летевшая из черного «мерседеса», его не настигла.
Автомобиль полз по песку, выбираясь на плотную почву.
— Леопард, сюда! — кричал Росомаха. — Уходят же!
Лабрюйер временно перестал понимать, что тут вообще происходит. И откуда орет Росомаха — тоже было непонятно. Несколько секунд спустя он увидел Росомаху, во весь мах бегущего к лодкам. Оказалось, за ними спрятан «Руссо-Балт».