Дарья Плещеева – Батареи Магнусхольма (страница 41)
Очевидно, фрау Берта была из тех женщин, которые позволяют себе ни к чему не обязывающие капризы. Или же, или же…
Странно петляет человеческая мысль. Лабрюйер, отыскивая аргументы в пользу своей мужской непривлекательности для дам, объясняя самому себе, что циркачка органически не могла им увлечься, вспомнил наконец, что фрау Берта и выпивоха Аннушка говорили о мадмуазель Мари разные вещи.
А ведь он еще не послал никого в Митаву, да и собачье дело совсем забросил. Что-то всплыло в памяти, на какие-то умные выводы натолкнуло его блуждание по цирковым задворкам… Всплыло — и опять провалилось в тот мрак, в тот черный омут, который имеется в голове у каждого человека.
Решив завтра спозаранку лично съездить в Митаву, Лабрюйер для начала пошел в парикмахерскую — убрать со щек рыжеватую щетинку. Он был одет не на ресторанный лад, но это еще полбеды. Идти небритым во «Франкфурт-на-Майне» он никак не мог!
Потом он ждал у входа фрау Вальдорф и фрейлен Ирму.
Фрейлен Ирма была принаряжена более кокетливо, чем обычно. Более того — Лабрюйер глазам не поверил! — она была нарумянена! То есть нарумянена так, как это делают совсем неопытные девицы, — так, что даже мужчина это понимает.
Пока Лабрюйер галантно помогал фрау Вальдорф снять пальто, Ирма исчезла. Вернулась она минут через пять. Вид у нее был растерянный. Потом, в зале, она вертелась на стуле, сбила локтем на пол салфетницу, то утыкалась носом в тарелку, то вдруг начинала со смехом рассказывать какую-то путаную историю, в которой никто ничего не понимал. Лабрюйер уже забеспокоился — не хлебнула ли фрейлен перед выходом из дому чего-то этакого. Немецкие дамы могли побаловаться нежным тминным ликером «Алаш», но тут уже было похоже на бронебойный ямайский ром…
Когда ужин уже завершался, в зале появился Тадеуш Янтовский. Он прямиком направился к столику, где сидел Лабрюйер со своими дамами, сказал комплименты, поцеловал ручки, но беседовал главным образом с фрау Вальдорф. Весь блеск польского обаяния и очарования достался ей — и она явно чувствовала себя молоденькой гимназисткой, семнадцатилетней красавицей с длинными косами, которая только пробует молодые коготки на беззащитных мужских сердцах.
Потом Лабрюйер и Янтовский проводили дам.
Янтовский вернулся во «Франкфурт-на-Майне», хотя уже видел, что только зря тратит казенные деньги. А Лабрюйер пошел домой и поставил будильник на шесть часов утра.
Обычно он готовил себе самый простой завтрак — хлеб с маслом, варил на спиртовке кофе. Но, не зная, когда доберется до хотя бы дешевого трактира, на сей раз добавил колбасу и сыр. Оделся он попроще — все в ту же тужурку, брюки без заглаженной стрелки заправил в сапоги, как это было принято у рабочего люда.
В семь Лабрюйер выехал в Митаву.
Дорога занимала больше часа. Он о многом успевал подумать.
В Митаве, оценив по достоинству привокзальную лужу, Лабрюйер первым делом пошел в полицию, отыскал старых знакомых, объяснил, что ему требуется, показал вырезанные из афиш портреты. Ему дали в помощь парнишку, служившего курьером, которого понемногу приучали к должности агента. Не так уж много домов и дворников было поблизости от вокзала. К десяти часам утра мадмуазель Мари была найдена.
Лабрюйер явился совершенно не вовремя. Девушка стояла посреди комнаты в белом платье, в веночке из фальшивого флердоранжа, вокруг суетились подружки.
— У меня через два часа венчание, — сказала мадмуазель Мари. — Хватит с меня цирка! Я поняла важную вещь — быть хорошей женой и матерью намного почетнее.
— Кто же счастливец? — спросил Лабрюйер.
— Здешний житель. Помощник начальника вокзала. Замечательный человек! Просто замечательный! Он давно уже просил меня стать его женой — помнишь, Надя?
Взволнованная Надя отчаянно закивала.
— Могу вас только поздравить, мадмуазель. В самом деле, в цирке вам не место, — согласился озадаченный Лабрюйер. — Но, с другой стороны, в Риге жить интереснее, там знакомства, прогулки на катерах по Двине…
— Я ни разу не каталась на катере по Двине. И почти ни с кем не знакомилась. Я же только начинала свою цирковую карьеру! Я должна была много работать, да у меня и туалетов не было, чтобы блистать на прогулках, я себе цирковые костюмы сшила. Даже не знаю, что с ними теперь делать…
— Бедная птичка, — сказал Лабрюйер, ожидая, что на «птичку» получит хоть какой-то ответ. Но мадмуазель Мари, кажется, не заметила странного обращения.
— Теперь вас будет звать «птичкой» ваш супруг, — продолжал Лабрюйер.
— Это почему же?
— Разве у вас не было такого прозвища?
Тут все подружки разом рассмеялись.
— У Маши было другое прозвище! Мы ее Белкой звали!
— Белкой? Почему?!
— Она орехи любит!
— И Алеша ее Белкой зовет!
Лабрюйер понял: Алеша — жених.
— Я рад за вас, — пробормотал он. — Теперь вся эта история прекратилась сама собой. В цирке о вас скоро забудут.
— А что обо мне говорят в цирке? — вдруг заинтересовалась мадмуазель Мари.
— Вы правильно сделали, что ушли оттуда. Некоторые считают, будто вы сами отравили собачек, чтобы обвинить в этом фрау Берту Шварцвальд, которая… как бы выразиться деликатнее…
— Боже мой, значит, это правда? Я и верила, и не верила… Но что ни делается, все к лучшему, — твердо сказала мадмуазель Мари.
— Кому вы не верили?
— Послушайте, это — как в фильме! Ко мне пришел господин, очень любезный, говорил со мной по-русски. Он мне сказал — у меня есть враги, они распускают обо мне слухи, будто бы я завела богатых любовников, будто бы сама отравила собак. И он сказал, что хочет сделать доброе дело — помочь мне уехать из Риги. Чтобы служить в цирке — так он сказал, — нужны железные нервы и характер, как у гремучей змеи, а я другая. Он дал мне конверт с деньгами — сто рублей, представляете? Я всю ночь думала и решилась. Утром он пришел и отвез меня в Митаву на автомобиле.
— Ты не так рассказываешь! Расскажи, как на самом деле было! — потребовали подружки.
— Я смотрела на этот конверт, смотрела и вдруг поняла — это же деньги на мою свадьбу! И на платье хватит, и в церкви оплатить, и угощение устроить! Я еще взяла карандаш, посчитала — все сошлось! И я решилась!
Но решимость на лице девушки Лабрюйеру не очень-то понравилось. Похоже, мадмуазель Мари силком загоняла себя в узилище семейной жизни. И в самом деле, ее мечты о славе потерпели сокрушительный крах.
— Что же это был за господин? Он представился хоть? — спросил Лабрюйер.
— Просил звать его господином Монте-Кристо.
Подружки рассмеялись — роман Дюма все еще был в большой моде.
— Но как он хоть выглядит?
— Ему за сорок, высокий, красивый, волосы с проседью, плечи широкие, сложение — как у наших борцов, — стала перечислять мадмуазель Мари. — Очень любезный!
— Вы его раньше видели?
— Нет, никогда не видела. Он говорит, что бывал в цирке, приходил ради борцов, но смотрел и первое отделение, запомнил меня.
— Откуда знает про цирковые сплетни — не сказал?
— Не сказал…
— А вы спросить не догадались?
— Он так уверенно говорил…
— Во что был одет?
— Очень прилично был одет! Пальто длинное, ткань серо-черная, в елочку… двубортное!.. Шляпа касторовая, серая, но поля не очень широкие.
— Ростом намного выше меня?
Лабрюйер не был великаном, смолоду сильно из-за этого расстраивался, пока ему не объяснили: из великана получается хорошая мишень.
— Вершка на три, — подумав, сказала мадмуазель Мари. — Если найдете — скажите ему, что я ему очень, очень благодарна! Так бы я не решилась уехать, все бы на что-то надеялась… А он дал эти сто рублей — и все стало ясно! И хватит с меня цирка!
Мадмуазель Мари внезапно разрыдалась. Лабрюйер выскочил из комнаты, сбежал по кривым ступенькам, оказался во дворе, поскользнулся на влажных листьях, чуть не растянулся. На вокзал он шел быстро, не зная расписания поездов и боясь, что увидит лишь последний вагон уходящего. Оказалось — у него еще полчаса. Он сел на лавку под навесом и повторил про себя приметы «Монте-Кристо: высокий, с проседью, любезный, атлетического сложения…
«Атлет»?..
Теперь нужно было решиться наконец и рассказать Каролине всю эту собачью историю. Потому что попытка выдать мадмуазель Мари за «Птичку» и приписать ей прогулки с гарнизонными офицерами очень дурно пахла…
Изобретатели этой интриги не догадались, что бывший инспектор Сыскной полиции найдет Марию Скворцову не то что в Митаве, а хоть в Патагонии! Или же… или же хотели отвлечь его поисками с тем расчетом, что, когда он все же поговорит с девушкой, все их дела в Риге будут сделаны и погоня окажется бесполезной.
Это было бы хуже всего, — подумал Лабрюйер и вдруг понял, что самое худшее — его раскусили. Ситуация была трагикомическая — он мало что знал о планах питерского начальства, он всего лишь служил вывеской, разве что не жестяной, а его сочли настоящим контрразведчиком и вздумали водить за нос.
Но нет худа без добра — он теперь может морочить голову этой своре, отвлекая внимание от тех, кто занят настоящим делом. Значит, игры с фрау Бертой должны быть продолжены. Главное — не проболтаться ей о поездке в Митаву.
Вернувшись в Ригу, Лабрюйер взялся за переезд Каролины. Оказалось, она, приехав всего лишь с большим саквояжем, обросла имуществом. Пришлось уговориться с дворником Круминьшем — у него была тачка.
— Нашелся наш Пича? — спросил Лабрюйер.