Дарья Плещеева – Батареи Магнусхольма (страница 40)

Что такого важного могла сказать Лабрюйеру госпожа Ливанова, что такого важного мог сказать он ей, если ради этого их следовало убить, пока не договорились?

Размышляя, Лабрюйер дошел до цирка, заглянул в дирекцию, потолковал с девицей, ждущей, пока господин директор освободится. Девица научила его, где взять старые афиши — те, на которых еще была мадмуазель Мари с собачками. Рулоны афиш стояли в помещении кассы, и Лабрюйер за десять копеек приобрел то, что ему требовалось. Оставалось только аккуратно вырезать портреты.

Придя в «Рижскую фотографию господина Лабрюйера», он кивнул сидевшему в салоне Яну и направился в лабораторию.

— Господин Гроссмайстер, — обратился к нему Ян. — Вы Пичу никуда с утра не посылали?

— Нет, зачем? С утра он должен быть в школе. Мы ведь так условились — с утра он учится, потом поступает в мое распоряжение, вечером готовит домашние задания.

— Он ушел из дома очень рано, никто даже не слышал. Мать думает — это вы его куда-то послали. Я с ней спорить не стал, — Ян улыбнулся.

— Он взял с собой все свои школьные тетрадки, пенал, книжки?

Это добро дети носили в ремешках — два ремешка с пряжками, соединенные ручкой, были очень удобны для любого количества книг.

— Нет, все осталось на полочке. Он, наверно, собирался вернуться.

— Он обычный мальчишка. Значит, всюду сует нос и придумывает себе всякие приключения, — сказал Лабрюйер. — Может быть, он у деда Андрея? Они подружились.

— У бывшего городового?

— Да. Где фрейлен Каролина?

— В лаборатории. Запретила мешать.

— Ну, раз запретила, ты сиди тут, жди клиентов, а я дойду до Андрея.

Бывший городовой и еще несколько местных жителей стояли у сарая. Это был хороший сарай, сколоченный из крепких досок, с надежной дверью.

— Что тут у вас случилось, Андрей Иванович? — спросил Лабрюйер.

— Воровство случилось. Вон Авотинь запер свои велосипеды на зиму. Он зимой ездить не любит. Так-то они с братом на рыбалку ездят. Пришел братец, говорит — дай на два дня велосипеды, нам нужно в Торенсберг и в Солитюд съездить. Авотинь открывает сарай — велосипедов нет. И так ловко увели! Замок не тронули, а петли вытащили. Вот, глядите, даже не слишком дверь расковыряли.

— Я из фотографии позвоню в полицию, — пообещал Лабрюйер. — Пришлют агента. А пока помогите им закрыть сарай понадежнее. Пича не появлялся?

— Нет, не появлялся. Так ему же сейчас положено в школе штаны просиживать.

— Ну, значит, потом придет.

Лабрюйер вернулся в фотографическое заведение. Оттуда он телефонировал Линдеру.

— За госпожой Ливановой будет присмотрено, — сказал тот. — Я тут сижу, жду своего Пинкертона, вот-вот должен подойти, список врачей для него готовлю. И, представляешь, пишу — а сам то и дело немую азбуку вспоминаю. Полезная ведь штука!

— Поступай в женскую гимназию, — посоветовал Лабрюйер. — Еще и не тому научат…

Он вышел в салон — и буквально в ту же минуту вошла фрау Берта.

— Я места себе не находила от беспокойства! — не здороваясь, сказала она. — Я думала, вы утром приедете ко мне в гостиницу, или придете в цирк, или иначе дадите о себе знать! А вы?.. Нельзя же так, нельзя, слышите — нельзя! Вы должны были хотя бы записочку мне оставить: все в порядке, я жив и здоров… Вы даже этого не сделали! Мой Бог, как же я вас ненавижу!

С таким странным признанием артистка бросилась Лабрюйеру на грудь, прижалась и обхватила его тонкими сильными руками. Хватка у нее была — впору иному борцу, острые пальцы впились в мужскую спину; казалось, они продырявили плотную тужурку.

Лабрюйер знал о мужской анатомии все то, что знает обычный мужчина, и думал, что больше знать должен только врач, который лечит геморрой или известные хвори, которые можно подцепить от павших созданий. В самом деле, ничего сложного, все на виду. Но фрау Берта, очевидно, смыслила в этом деле поболее бывшего инспектора Сыскной полиции.

Аромат ее духов, в котором под запахом персидской сирени крылись еще какие-то, необъяснимые, дурманящие, и пальцы на спине, знающие некие тайные точки, и прерывистое дыхание, и волнение затянутой в корсет груди, то приникающей к мужскому телу, то словно опадающей… и запрокинутая голова… и полуоткрытые губы… и все это — посреди салона, у всех на виду!..

Ян, в свои восемнадцать имеющий только отвагу взяться за девичью ручку, а такие сценки видевший разве что в кинематографе, смотрел на Лабрюйера и фрау Берту с огромным удивлением. Смотрел как зачарованный.

А Каролина, выглянувшая из лаборатории, решительно пошла к парочке, но на полпути остановилась, поднесла руку ко лбу, покачнулась, ухватилась на спинку стула и медленно опустилась на пол.

— Фрейлен Каролина! — закричал Ян, бросаясь к ней. — Фрейлен Каролина, что с вами?

Морок, навалившийся на Лабрюйера, отхлынул. Фрау Берта шарахнулась, только что не отскочила.

— Господин Гроссмайстер! — звал перепуганный Ян. — Ей плохо!

Лабрюйер опустился на корточки как раз в тот миг, когда Каролина открыла глаза.

— Что с вами? — спросил он. — Дайте я вас подниму…

— Уберите руки… — слабым голоском приказала Каролина. — Не смейте меня трогать… Я, кажется, беременна…

Глава четырнадцатая

Если бы с потолка салона посыпались живые лягушки, а чучело рогатой козы, возле которого вчера фотографировали детишек, громко замемекало и полезло бодаться, Лабрюйер меньше бы удивился.

Но нужно было действовать. Нужно было усаживать Каролину в кресло, бежать за водой, отворять двери, чтобы впустить холодный воздух, потом бежать в лабораторию — там у Каролины была сумочка, а в сумочке — какие-то чудодейственные капли. При этом Каролина громко возмущалась тем, что с ней обходятся, как с кисейной барышней, проповедовала равноправие, но встать на ноги не могла — у нее кружилась голова.

Фрау Берта минуты три любовалась на этот бедлам, потом исчезла.

Ян привел матушку, она прогнала сына и Лабрюйера, взяла власть в свои руки. Ехидства и норова супруге дворника было не занимать, так что спорить с ней не стали.

Лабрюйер, хотя и ругался с Каролиной, в глубине души принял ее со всеми ее нелепостями и затеями. Сейчас он сильно забеспокоился — Каролина все еще жила на четвертом этаже, поднималась туда по довольно крутой лестнице, а когда обнаружится ее беременность во всей красе — соседки перестанут с ней здороваться, и помощи от них не жди. Нужно было срочно переселять фотографессу в дом фрау Вальдорф. Там Лабрюйер каждое утро и каждый вечер заглядывал бы к ней; еще он мог уговориться с горничной фрау Вальдорф и с ее кухаркой, платить им, чтобы присматривали за Каролиной. Конечно, этаж, где освобождалась квартирка, — пятый, но лестница не такая крутая, на каждой площадке — сиденье в углу, чтобы перевести дух, и еще одна замечательная особенность: клозет прямо в квартире, а не один на всех между этажами.

Лабрюйер никогда не был беременным, беременной супруги тоже не имел, но откуда-то знал, что женщины в таком состоянии часто бегают по малой нужде.

Так что следовало вечером зайти к квартирной хозяйке, а еще лучше — пригласить ее и фрейлен Ирму во «Франкфурт-на-Майне». Теперь уже незачем было выслеживать русскую красавицу, но отчего бы не поужинать просто так, беззаботно? Черт его знает, как все повернется, может, уже завтра начнутся суета и беготня. Если не сегодня.

Госпожа Круминь отвела Каролину к себе, положила на кровать, выпоила ей стакан горячего чая с лимоном. Каролине стало полегче, и упрямая фотографесса через полчаса притащилась в лабораторию.

Лабрюйер смотрел на нее и думал: у кого хватило отваги на такой подвиг? Сам он знал только одного мужчину, который встречался с Каролиной по делу, это был Акимыч, он же — Барсук. Служебные обязанности, о которых Каролина Лабрюйеру пока не докладывала, гоняли ее по ночам леший знает где, и там она, видно, встречалась и с другими мужчинами.

— Может, вам чего-нибудь принести? — спросил Лабрюйер. — Я бы сходил на Матвеевский рынок…

— Да… — томно ответила Каролина. — Страх как хочется деревенского творога.

— Сию минуту!

На рынок Лабрюйер пошел кружным путем — через свое жилище. Он заглянул к фрау Вальдорф, попросил у оказавшегося дома герра Вальдорфа позволения пригласить его супругу и сестру в ресторан, позволение получил, потом попросил старую наволочку — чтобы сунуть туда перепачканное пальто и отнести к госпоже Круминь. С этой наволочкой он дошел до рынка, взял там и пласт деревенского творога, и сыра, и сливок, все это сложил в наволочку и быстрым шагом доставил в фотографическое заведение.

Суета как-то разом прекратилась — он мог наконец сесть и вспомнить все события этого дня.

Вспомнить фрау Берту…

То, что с Лабрюйером случилось и длилось около минуту, было сущим наважедением. Но морок спал. Как будто он был простыней на монументе, которую сдергивают в день торжественного открытия, под звуки духового оркестра. Когда Ян закричал — он сдернул эту простыню с Лабрюйеровой дурной головы.

Он знал, что такие женщины, как фрау Берта, в него не влюбляются — то есть не должны влюбляться. Ну что он такое? Мужчина средних лет, средней внешности и средних способностей. Привлечь внимание дамы может только героическим поступком, но вот поступок совершен — дальше что? Валентиночка Селецкая изъявила словесную благодарность за то, что кинулся ей на выручку, — но даже в ехидных репликах Енисеева после ночной погони за аэропланом благодарности было больше.