Дарья Марак – Индекс 39 (страница 6)

— Я дома, — сказал Виктор, снимая пальто.

— Проходи, — отозвалась Ольга из кухни. — Ужин через десять минут.

Он заглянул к ней. Она стояла у плиты в фартуке — клетчатом, старом, который она купила ещё до замужества. Рукава закатаны, волосы собраны в небрежный пучок. Она помешивала что-то в сковородке, и пар поднимался к вытяжке.

— Как дела? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нормально.

— Коротко и ясно.

— Длинная история.

Она обернулась, посмотрела на него с выражением, которое он знал слишком хорошо. Смесь любопытства и тревоги.

— Ты расскажешь?

— Не сейчас. Давай поужинаем сначала.

Она кивнула. Она никогда не давила — это было одним из качеств, которые Виктор ценил в ней больше всего. Ольга умела ждать. Умела слушать, когда он был готов говорить. Но в последнее время он говорил всё реже.

Ужин прошёл в молчании. Кира вышла из комнаты только когда Ольга постучала трижды — сигнал "еда стынет". Села за стол, наложила себе еды, съела половину и ушла, не сказав ни слова.

Виктор смотрел, как она уходит: узкие плечи, опущенная голова, тёмные волосы, закрывающие лицо. Она была красивой девочкой — все это говорили. Но в последнее время в её красоте появилась что-то тревожное: слишком бледная кожа, слишком тёмные круги под глазами, слишком отстранённый взгляд.

— Она снова рисовала всю ночь? — спросил Виктор.

— До трёх, — ответила Ольга, убирая тарелки. — Я заходила в два, она сидела за столом, раскрашивала что-то красным.

— Что именно?

— Не знаю. Она закрыла, когда я вошла.

Виктор помолчал. Потом встал и подошёл к двери комнаты Киры. Постучал.

— Кира? Можно войти?

— Нет, — раздалось из-за двери.

— Я хочу поговорить.

— Я занята.

— Кира, пожалуйста.

Тишина. Потом звук отодвигаемого стула, шаги, щелчок замка. Дверь приоткрылась на ширину лица. Кира смотрела на него одним глазом — тёмным, настороженным, как у дикого зверя.

— Что?

— Как прошёл день?

— Нормально.

— В школе всё в порядке?

— Всё в порядке.

— Ты рисуешь?

— Да.

— Покажешь?

— Нет.

Короткие ответы. Рубленные, как удары. Виктор чувствовал, что теряет контакт — с каждым днём, с каждым разговором стена между ними становилась толще.

— Кира, я волнуюсь за тебя.

— Не надо.

— Ты моя дочь. Я не могу не волноваться.

— Может, тебе стоит оценить меня? — усмехнулась она. — Составить протокол. Выдать ИПН. Я бы хотела знать, насколько я ненормальная.

— Кира...

— Спокойной ночи, пап.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Виктор стоял в коридоре, глядя на дверь, за которой его дочь превращалась в незнакомку. Он хотел постучать снова, сказать что-то важное, найти слова, которые пробьют эту стену. Но слова не приходили.

Он вернулся на кухню. Ольга мыла посуду, не оборачиваясь.

— Ты слышала?

— Да.

— Она злится на меня.

— Она злится на весь мир. Но на тебя — особенно.

— Почему?

Ольга выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась. Её глаза были красными.

— Потому что ты — лицо системы, которую она ненавидит. Ты каждый день доказываешь, что люди — это цифры. А она — художница. Она видит мир иначе. И ты для неё — предатель.

— Я не предатель. Я защищаю...

— Я знаю, что ты защищаешь, — перебила Ольга. — Ты защищаешь общество. Я слышала это тысячу раз. Но, Виктор, иногда мне кажется, что ты забыл, кого именно ты защищаешь.

Она ушла в спальню, оставив его одного на кухне.

Виктор стоял у окна, глядя на ночной город. Огни горели в тысячах окон, и за каждым окном была своя история, своя боль, своя норма. И где-то там, за горизонтом, светился холодный белый шпиль Центра коррекции.

"Я защищаю общество от хаоса", — прошептал Виктор.

Но слова звучали пусто, как эхо в заброшенном доме.

Ночью Виктор не спал. Он лежал рядом с Ольгой, слушая её ровное дыхание, и смотрел на потолок, где тени от уличных фонарей рисовали причудливые узоры. Он думал о Коле Смирнове, который сказал, что он тоже в клетке. Он думал о Ларисе Соколовой, которая боялась закрывать глаза. О Максиме Рудневе, чья статья стоила ему свободы.

Он думал о том, что пятнадцать лет назад он строил клетку. А теперь оказался внутри.

В три часа ночи он встал, прошёл в кабинет и включил компьютер. Открыл архив — личные файлы, старые исследования, черновики методики ИПН. Он искал что-то, сам не зная что. Может быть, доказательство того, что всё было не зря. Может быть, ключ к выходу.

Он нашёл старую фотографию — рабочий момент, конференц-зал, двенадцать человек улыбаются в камеру. Профессор Громов в центре, с поднятым бокалом. Виктор — в углу, молодой, счастливый, с горящими глазами.

Он долго смотрел на своё лицо. На того человека, который верил, что создаёт спасение.

— Прости, — сказал он фотографии. — Я не знал.

Фотография не ответила. Она просто улыбалась — застывшая во времени, застывшая в надежде, застывшая в неведении.

Виктор закрыл файл и выключил компьютер. В темноте кабинета было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, из которых складывались минуты, из которых складывались часы, из которых складывалась жизнь, которую он построил.

Жизнь, от которой он больше не знал, как убежать.