Дарья Марак – Индекс 39 (страница 3)
Виктор ждал. Он не протягивал салфетки, не хлопал по плечу — он просто ждал, давая ей пространство для эмоций. Через две минуты она успокоилась, вытерла глаза рукавом и посмотрела на него с вызовом.
— Извините. Я не собиралась...
— Не извиняйтесь. Плакать — это нормально. Это здоровая реакция на стресс.
— Моя мать говорит, что я раскисаю. Что нужно взять себя в руки. Что в мои годы...
— Сколько лет вашей матери?
— Шестьдесят семь.
— Она выросла в другое время. Другие стандарты. Не сравнивайте себя.
Лариса Петровна — Соколова — всхлипнула и кивнула. Она была худая, почти прозрачная, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал даже толстый слой корректора. Тридцать один год. Сокращена с должности бухгалтера в частной фирме четыре месяца назад. Муж ушёл через месяц после сокращения. Ребёнок — семь лет, живёт с матерью Ларисы.
— Я не спала трое суток, — сказала она. — Я боюсь закрывать глаза. Как только я закрываю глаза, я вижу... ничего. Пустоту. И мне кажется, что я падаю в эту пустоту, и никогда не остановлюсь.
— Вы обращались к врачу?
— У меня нет страховки. После сокращения — только базовая. К психологу по базовой — запись на три месяца вперёд.
— А к психиатру?
— Боюсь. Если поставят на учёт — меня никуда не возьмут. Я и так уже полгода рассылаю резюме, меня не берут. Узнают, что я была у психиатра — вообще шансов не будет.
Виктор понимал. Система была построена на прозрачности: каждый шаг пациента фиксировался в единой базе данных. Посещение психиатра автоматически ставило отметку в "медицинском профиле" гражданина, который был доступен работодателям при найме. Формально они не имели права дискриминировать по медицинским показаниям. Формально.
Виктор провёл нейросканирование. Результаты были ожидаемыми: повышенная активность миндалевидного тела — тревога, сниженная активность префронтальной коры — угнетение когнитивных функций. Классическая депрессия средней тяжести, осложнённая стрессовым расстройством.
ИПН: 65.
"Без терапии будет ухудшение, — подумал Виктор. — Через полгода — 50, через год — 35. А потом — Центр коррекции".
Он посмотрел на Соколову. Она сидела, сжавшись в кресле, как будто пыталась стать маленькой, незаметной, как будто надеялась, что если она станет достаточно маленькой, система перестанет на неё обращать внимание.
— Я направлю вас на амбулаторную терапию, — сказал Виктор. — Программа "Восстановление" — двенадцать сессий, когнитивно-поведенческая терапия, без медикаментов. Ваш ИПН позволяет.
— Меня поставят на учёт?
— Нет. Это факультативно. Добровольное обращение.
— А работа? Если узнают...
— Никто не узнает. База данных therapy — закрытый доступ. Только я и ваш терапевт.
Соколова выдохнула. Плечи опустились.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам огромное.
— Не за что. Это моя работа.
Она ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и страха. Виктор ещё несколько минут смотрел на экран, на её файл, на цифру "65", и думал о том, как быстро система превращает живого человека в статистику.
ИПН 65 — тревожно-депрессивное расстройство.
ИПН 52 — асоциальные тенденции.
ИПН 44 — нуждается в изоляции.
ИПН 39 — опасен для общества.
Цифры. Просто цифры. Но за каждой цифрой стояла жизнь, которая больше никогда не будет прежней.
Виктор закрыл файл Соколовой и открыл следующий.
Виктор прочитал запрос трижды. Формально он был оформлен правильно — подан через департамент занятости, подписан руководителем, обоснован "повторяющимися случаями дестабилизирующих публикаций". Но Виктор знал Максима Руднева. Точнее, знал его статьи.
Шесть месяцев назад Руднев опубликовал серию материалов о застройке городского парка — о том, как строительная компания, связанная с вице-мэром, получила землю по цене в три раза ниже рыночной. Через месяц компания обанкротилась, земля продана другому застройщику, а на месте парка начали строить жилой комплекс. Руднев продолжал писать — о махинациях, о коррупции, о том, что "система оценки психического здоровья используется для подавления критически мыслящих граждан".
Последняя статья вышла две недели назад. ИПН Руднева до статьи был 64 — ниже среднего, но в норме. Через три дня после публикации ему назначили повторную оценку. Результат — 52. Направление на терапию. Теперь — запрос на понижение.
Виктор знал, что это значит. Он работал в Комиссии достаточно долго, чтобы научиться читать между строк. "Рекомендация" сверху означала, что кто-то на политическом уровне решил, что Руднев — угроза. И система послушно обрабатывала запрос, как хорошо отлаженный механизм: пресса — цитаты — запрос — оценка — понижение — терапия — тишина.
Человек, который не давал спать чиновникам, постепенно исчезал. Закона о цензуре не было — была забота о психическом здоровье нации.
Виктор потёр лицо руками. Он чувствовал знакомую тяжесть в груди — смесь раздражения и бессилия, которая накатывала каждый раз, когда он сталкивался с "управляемыми" случаями. Он мог завершить оценку, дать заключение, подписать документы — и через месяц Руднев оказался бы в Центре коррекции с ИПН 35, без права на обжалование.
Или он мог отказаться.
Отказ означал бы комиссию. Разбирательство. Возможно, понижение самого Виктора — с "золотого" до "серебряного" доступа, с соответствующими последствиями для зарплаты, статуса, положения семьи. Ольга бы не поняла. Кира... Кира бы, наверное, гордилась.
— Я следую протоколу, — сказал Виктор вслух.
Слова повисли в воздухе, как пар от дыхания на морозе. Они звучали неубедительно, даже для него самого.
Он открыл файл Руднева и начал писать заключение.
Он нажал "Сохранить".
Палец завис над кнопкой "Отправить".
Виктор смотрел на красную иконку, и ему казалось, что она пульсирует в такт сердцу. Одно нажатие — и жизнь человека изменится навсегда. Или не изменится — если он не отправит.
— Чёрт, — сказал Виктор тихо.
Он отодвинул клавиатуру и встал. Подошёл к окну. Город под серым небом: машины ползли по проспекту, люди спешили к остановкам, дворники сметали листву с тротуаров. Нормальная жизнь. Мир, в котором всё было на своих местах.
Кроме того, что ничто не было на своих местах.
Виктор посмотрел на шпиль Центра коррекции на горизонте. Там, за стенами из серого бетона, находились люди с ИПН ниже 50. Их лечили, перевоспитывали, адаптировали. Формально — возвращали к норме. Фактически — вычищали из общества тех, кто не вписывался.
Он сам участвовал в разработке методики расчёта ИПН. Пятнадцать лет назад, после серии терактов и массовых расстройств, когда страна была на грани хаоса. Закон о психическом здоровье нации приняли в рекордные сроки — три чтения за месяц, подписи, печати, вступление в силу. Виктор был молодым аспирантом, специалистом по психодиагностике, когда его пригласили в рабочую группу.
Он помнил те дни: бессонные ночи, споры, расчёты. Они создавали систему, которая должна была защитить общество от повторения трагедий. Они верили, что ИПН — это инструмент спасения. Что оценка психического здоровья позволит выявлять потенциально опасных людей до того, как они совершат преступление. Что терапия и коррекция помогут им вернуться к нормальной жизни.
Они верили.
А теперь Виктор смотрел на шпиль Центра коррекции и думал: "Что, если мы создали не защиту, а тюрьму?"
В дверь постучали.
— Войдите, — сказал Виктор, не оборачиваясь.
— Виктор, у вас всё в порядке?
Голос принадлежал Марине Светловой, его коллеге. Она стояла в дверях — высокая, с идеально прямой осанкой, в строгом тёмно-синем костюме, с короткой стрижкой и острым взглядом, который, казалось, видел насквозь. Марина была на десять лет моложе Виктора, но уже занимала должность заместителя начальника отдела оценки. Амбициозная, жёсткая, эффективная — она воплощала всё, чем Виктор когда-то восхищался в системе и чего теперь боялся.
— Всё в порядке, — ответил Виктор, поворачиваясь. — Просто задумался.
— О делах?
— О жизни.
Марина хмыкнула. Она подошла к его столу, мельком взглянула на экран, но ничего не сказала.