Дарья Марак – Индекс 39 (страница 2)
— Артём Сергеевич, здравствуйте. Присаживайтесь.
Художник сел на стул для клиентов — мягкий, с подлокотниками, но без колёсиков, чтобы человек чувствовал устойчивость, а не возможность ускользнуть. Виктор сам выбирал эту мебель. Он верил, что окружение влияет на результат.
— Вы знаете, зачем вас направили? — спросил Виктор, включая диктофон.
— Знаю, — голос Верещагина был спокойным, почти равнодушным. — Я отказался рисовать портрет мэра с короной на голове. Заказчик обиделся. Написал жалобу, что я "проявляю признаки нестабильности".
— Вы считаете, что реакция заказчика была необоснованной?
— Я считаю, что отказ рисовать идиотскую карикатуру — это не симптом психического расстройства. Это называется "хороший вкус".
Виктор позволил себе лёгкую улыбку. Он не должен был — протокол предписывал нейтральное выражение лица на протяжении всего интервью, — но улыбка вырвалась сама. Он быстро подавил её, нахмурившись.
— Давайте начнём с нейросканирования.
Процедура была стандартной: клиент надевал на голову лёгкий обруч с восемью датчиками, которые считывали электрическую активность мозга. Виктор подключил обруч к компьютеру и запустил программу. На экране появилась диаграмма — линии, бегущие слева направо, синусоиды, обозначающие альфа-, бета- и гамма-ритмы.
— Посмотрите, пожалуйста, на экран, — сказал Виктор. — Сейчас будут появляться изображения. Просто смотрите. Не нужно ничего говорить или делать.
На экране сменяли друг друга картинки: нейтральные лица, пейзажи, сцены насилия, эротические изображения, абстрактные узоры. Нейросканирование измеряло реакцию мозга на стимулы — амплитуду, задержку, симметрию полушарий. Программа обрабатывала данные в реальном времени и выдавала предварительную оценку.
Виктор смотрел на линии. Они были почти идеально ровными. Никаких всплесков при сценах насилия — Верещагин либо был крайне устойчив, либо хорошо контролировал эмоции. Никакой асимметрии. Только на абстрактных узорах — лёгкое ускорение гамма-ритма.
"Художник, — подумал Виктор. — Мозг привык обрабатывать визуальную информацию. Это не симптом, это профессиональная деформация".
— Хорошо, — сказал он, когда сканирование закончилось. — Теперь тест Роршаха.
Он достал из ящика стола набор карточек — десять стандартных чернильных пятен, пять чёрно-белых, две чёрно-красные, три цветные. Классика. Виктор знал Роршаха так хорошо, что мог предсказать ответы клиента ещё до того, как тот открывал рот. Но протокол требовал полной процедуры.
— Что вы видите на этом изображении? — спросил он, показывая первую карточку.
Верещагин наклонил голову, изучая пятно.
— Летучую мышь. Или мотылька. С разорванными крыльями.
— Почему разорванными?
— Потому что пятно асимметричное. Левое крыло больше правого. Как будто кто-то оторвал кусок.
Виктор записал: "Летучая мышь с повреждениями — возможная проекция травмы, чувство уязвимости".
Он показал вторую карточку. Чёрно-красную.
— Два клоуна. Они танцуют. Или дерутся. Непонятно.
— Что делает эту сцену неопределённой?
— Они улыбаются, но красные пятна похожи на кровь. Или на красные носы. Непонятно.
Виктор записал: "Амбивалентность восприятия — способность видеть обе стороны ситуации. Не патология, но может указывать на когнитивную сложность".
Третья карточка. Цветная.
— Это... — Верещагин замолчал на долгую секунду. — Это женщина. Она лежит. Или падает. Её тело — это розовое пятно, а ноги — оранжевые. Она будто растворяется.
— Растворяется?
— Да. Её контуры нечёткие. Она есть, но её как бы нет.
Виктор записал: "Растворение идентичности, экзистенциальная тревога. Субъективное ощущение потери себя".
Он продолжил показывать карточки, отмечая ответы, интонации, паузы. Верещагин был откровенен — это было видно по отсутствию защитных механизмов в речи. Он не пытался "правильно" ответить, не спрашивал, что хочет услышать оценщик. Он просто смотрел на пятна и говорил то, что видел.
Редкое качество. И опасное в системе, где "правильный" ответ — это средний ответ.
— Спасибо, Артём Сергеевич, — сказал Виктор, убирая карточки. — Теперь короткое интервью. Я задам несколько вопросов, вы отвечаете. Просто и честно. Никаких ловушек.
— Звучит как ловушка, — усмехнулся Верещагин, но в его глазах не было злобы. Усталость была. Глубокая, застарелая, та, что появляется, когда приходится доказывать свою нормальность людям, которые заранее решили, что ты ненормален.
— Расскажите о вашем детстве, — начал Виктор. — Среду обитания, отношения с родителями.
— Отец ушёл, когда мне было пять. Мать работала на заводе, воспитывала меня одна. Мы жили в общежитии до моих двенадцати, потом получили квартиру. Мать умерла десять лет назад — рак.
— Выраженные травматические события?
— Я бы не назвал это травмой. Это была жизнь. У многих было хуже.
— Ваше отношение к социальным нормам и правилам?
— Я их уважаю. Пока они разумны. Если правило запрещает людям убивать друг друга — я за. Если правило запрещает мне рисовать то, что я хочу — я против.
— Конфликты с законом были?
— Никогда.
— Употребление психоактивных веществ?
— Пиво по пятницам. Иногда вино.
— Галлюцинации, навязчивые мысли, суицидальные идеации?
— Нет. Нет. И нет.
Виктор задавал вопросы ровным голосом, не меняя интонации. Он смотрел не в глаза Верещагину, а чуть выше переносицы — техника, которая не давила на клиента, но позволяла заметить микровыражения лица. Верещагин не отводил взгляд. Он отвечал чётко, без запятых, без "ну", "типа", "как бы". Человек, который знает, кто он есть, и не боится этого показывать.
ИПН 68. Нижняя граница нормы. На грани, но в пределах.
Виктор посмотрел на экран компьютера. Программа уже обработала данные нейросканирования и тестов. Предварительный результат: ИПН 71. С корректировкой на профессиональные особенности (художник — повышенная визуальная чувствительность) — ИПН 73.
Он мог оставить 68. Формально это не требовало вмешательства. Но запрос на переоценку означал, что кто-то ждёт понижения. Если Виктор оставит всё как есть, запрос вернётся к нему через месяц, уже с пометкой "повторный" и более жёсткими рекомендациями.
Он вздохнул и подвинул мышку.
Он нажал "Сохранить".
— Всё, Артём Сергеевич. Оценка завершена.
— И? — Верещагин подался вперёд. — Что мне теперь? Лечение? Таблетки? Центр?
— Ничего из этого, — сказал Виктор, закрывая файл. — Ваш показатель в пределах нормы. Вы можете продолжать работать. Рекомендую раз в месяц посещать терапевта по месту жительства для контроля, но это формальность.
Верещагин посмотрел на него с недоверием. Потом медленно кивнул.
— Спасибо, — сказал он, и в этом "спасибо" было больше удивления, чем благодарности.
Он ушёл. Виктор остался один. Он смотрел на закрытую дверь и думал: "Я защищаю общество от хаоса". Эту фразу он повторял себе каждое утро перед началом приёма. Она была как мантра — простая, понятная, успокаивающая.
Но сегодня она звучала иначе.
Сегодня она звучала как вопрос.
Вторая клиентка, Лариса Петровна Соколова, пришла с опозданием на десять минут — запыхавшаяся, с красными глазами, в пальто, которое явно видело лучшие дни. Она извинялась, говорила, что не могла найти парковку, что автобусы ходят ужасно, что она вообще не планировала сегодня приезжать, но повестка пришла, и если не явиться — штраф, а у неё нет денег на штраф, она вообще без работы уже три месяца, и всё валится из рук...
— Лариса Петровна, — мягко остановил её Виктор. — Дышите. Вы здесь. Всё в порядке. Садитесь.
Она села и разрыдалась.