Дарья Макарова – Дерево с глубокими корнями (страница 7)
– Помоги…
В этот миг дверь подъезда вновь распахнулась. Показался удалой здоровячок. Заприметив рядом со своей добычей постороннего, он напрягся. Но тут же расслабился и даже развеселился, осознав, что на его пути появилась еще одна женщина.
Бережно опустив незнакомку на покрытый инеем асфальт, я шагнула вперед.
– Шла бы ты отсель, пока я добрый, – пакостно разулыбался здоровячок. – Иначе и тебя не пожалею.
– Ладно, – легко согласилась я. – Жалеть никого не будем.
Он радостно осклабился, предвкушая новую забаву. Я же, сделав еще шаг, выкинула вперед руку. Еще два удара – и он, как его жертва, оказался без движения на асфальте.
Вернувшись к девушке, я перекинула ее руку через свои плечи и сказала:
– Тебе придется мне помочь.
Она попыталась что-то сказать, но разбитые губы не слушались. И все же она была умницей и очень старалась быть полезной, пока мы ковыляли к моей машине.
Определив ее на переднее пассажирское сиденье, я сорвалась с места. Убедившись, что никто за нами не следует, спросила:
– Куда тебя отвезти?
Все ее лицо было залито кровью, и золотисто-каштановые локоны растрепались и слиплись. Но взгляд медовых глаз был ясен, хоть и затуманен болью.
Она попыталась что-то сказать, но с губ слетел лишь неразборчивый хрип. Вдруг выражение ее глаз изменилось. Сообразив, чем вызван ее ужас, я сказала:
– Не бойся. Я не причиню тебе вреда.
И поправила полу распахнувшейся куртки, за которой показались наплечная кобура и мирно дремавший в ней пистолет.
– Куда…
Чертыхнувшись, я резко остановилась прямиком посреди дороги. Проверила пульс. Выдохнула с облегчением. Девица была жива, хоть и потеряла сознание.
Выбор был невелик. Пух или фонд. Пух недавно закрутил роман с медсестричкой и в сей поздний час вполне мог быть занят.
Оставался фонд. Туда я и направилась, не забыв позвонить по пути коллегам мамы, которые несли свою вахту на ниве попавших в беду круглые сутки.
По пути девушка так и не очнулась. Зато в фонде нас уже ждали. Бережно перенеся ее в медкабинет, принялись оказывать помощь.
Я же переместилась в кабинет к маме. Налила себе чашечку латте и открыла плитку шоколада. Мне бы следовало вернуться домой. Но что-то держало меня здесь.
За свою жизнь я видела множество израненных людей. Одни заслужили то, что с ними случилось, другие – нет. Последних всегда было больше и с этим ничего было не поделать.
Но людей со столь светлым взглядом я практически не встречала. Оттого, должно быть, я продолжала ждать, коротая ночь в мамином кресле.
Когда же девушку перевели в номер (в фонде комнаты для постояльцев были сродни номерам отелей), я вновь почувствовала себя свободной. И со спокойной душой поехала на Крестовский остров, домой.
После полудня следующего дня мне позвонила мама:
– Твоя барышня пришла в себя.
– Она не моя.
– Теперь твоя. Приезжай навестить.
Мама и не подумала бы настаивать, если бы я отказалась. И в любой другой ситуации я бы и с места не сдвинулась. Но в этот раз что-то не давало мне покоя. Тут еще вспомнилось, что Виктор прилетит только к вечеру, а значит, ближайшие часы мне совершенно нечем заняться… И неожиданно для самой себя я сказала:
– Ладно. Сейчас приеду.
А не прошло и часа, как я вошла в ее номер. Села в мягкое кресло напротив постели и сказала:
– Привет.
Барышня выглядела значительно лучше, чем вчера, хоть и была бледна так, словно все до единой кровинки исчезли из ее истерзанного тела.
А еще она была очень красива. Гордой аристократической красотой, что бывает лишь на портретах красавиц давно минувших веков. Но чудеснее всего были ее медового цвета глаза. Увы, сейчас они были полны слез.
Вчера ей действительно сильно досталось. Но могло быть и хуже. Гораздо хуже. А ушибы, сломанные ребра и запястье заживут. Заживут, и будет как новенькая.
– Как тебя хоть зовут?
– Юля.
– Лиза. Будем знакомы.
Она посмотрела прямо на меня и сказала:
– Я должна…
– Ты ничего и никому не должна. Мне и всем, кто работает в фонде, тем более.
– Но…
– Все. Закрыли тему.
Она жалобно всхлипнула. А я испугалась, что заревет. Терпеть не могу женские слезы. И не женские тоже.
Но все обошлось. Некоторое время она боролась с взявшими верх чувствами, а потом прошептала:
– Я думала, он хороший, а он…
– Плохой. Бывает. Не ты первая, не ты последняя.
Мои слова ничуть ее не утешили. Оно и понятно. Когда твой мир разбивается вдребезги, совершенно неважно, что подобное уже с кем-то случалось.
– Мне позвонить твоим родным?
Она вздрогнула. Сказала, едва сдерживая вновь подступившие слезы:
– Не надо, пожалуйста… Я не хочу, чтобы они знали…Чтобы они видели меня такой… Родители сейчас в отпуске, а сестра… Ей совершенно нельзя знать о случившемся. Она больше меня переживать станет и…
– Не думай об этом. Оставайся здесь, пока не надоест.
И все же она заплакала. Беззвучно и очень горько. Я сразу же пожалела, что приехала. Но по неведомой причине даже не попыталась уйти. Когда же она немного успокоилась, удивляя себя, я сказала:
– Не реви. Лучше расскажи мне, как дело было. И я подумаю, что с этим можно сделать.
– Лиза!
Рык Бергмана прокатился по залу ателье. Похоже, меня звали уже не раз. Но, задумавшись, я царственный оклик не услышала.
Сидевший на диване по соседству Трофимов смотрел на меня своими темными глазами неотрывно. Проследив его взгляд, я перестала вертеть меж пальцев монету.
Странное чувство дежавю пробудилось в душе. Все это уже было не так давно. Небольшая комнатка, глубокие кресла, подброшенная монета и скверный разговор.
Отбросив прочь воспоминания, я попыталась сосредоточиться. Могла бы и не стараться – весь спор сводился к тому, что Виктор не желал участия Ивана в этом деле. Тот, в свою очередь, вовсе не собирался отступать.
Уверена, спорить они могли до глубокой старости. И дело Панфилова было лишь одним из тысяч поводов, по которому никто не желал уступать.
Вмешавшись на середине фразы, я сказала:
– Отдадимся на волю судьбы. Орел или решка?
– Орел, – тут же включился Трофимов. Бергман буркнул:
– Решка.
Дабы никто не мог подвергнуть сомнению мою беспристрастность, я подбросила вверх монету и позволила ей упасть на журнальный столик.