Дарья Лобанова – Клятва на крови (страница 15)
Он вышел. Дверь не скрипнула — будто знал, где смазать.
А в воздухе осталась тяжесть. И правда.Марко подошёл к Алисе. Она уже спала. Глубоко. Тихо.
Он склонился, поцеловал её в лоб и прошептал:— Я тебя не потеряю. Даже если придётся стать тем, кем не хочу быть. Ради тебя. Ради нас.А за окном ветер подхватил первые капли дождя.
И ночь, как всегда, начала играть в молчанку.
Глава 20. Лёня
Пахло мокрым асфальтом, бензином и чужой кровью. Снег шёл мелкий, липкий — налипал на ресницы, на воротник дешёвой куртки, на рану у виска.
В подворотне у клуба «Зарево» лежал парень. Костлявый, с расквашенной губой и яростью в глазах. Рядом — следы борьбы: слякоть, распластанный кастет, валенок без пары. Он только что отбился от троих. За что?
За территорию. За имя. За то, чтобы не называли “псиной” при всех.
Его звали Владимир. Тогда — просто Вова. Ему не было и двадцати двух. Но в глазах уже жили пепел и гнев.
Из темноты шагнул парень с прищуром и характерной смешливой складкой у губ. Очков не было — недавно отказался: били в лицо слишком часто.
— Живой? — лениво поинтересовался он, пнув ногой грязный кастет.
— А ты кто? — прохрипел Владимир.— Лёня. Студент с физфака. Смотрел, как ты лупил их всех. Неуклюже, но с душой. Думал, что ты сдохнешь. А ты — гляди. Настырный. Не люблю таких… но ты вроде — с потенциалом.Он подал руку. Без пафоса. И Владимир, стиснув зубы, принял её. С того дня — не отпустил.
Один стал кулаком, другой — мозгом. Владимир вспыхивал, ломал, не терпел. Лёня — сдерживал, просчитывал, возвращал его обратно на землю. Они строили империю: без наркотиков, но с оружием, связями, «крышами» и контрабандой.
“Дьяков — страшен, когда молчит. А если рядом стоит его друг и правя рука - Лёня — будет или без крови, или очень быстро,” — шептали на улицах.
Они вместе прошли всё. И выжили. Пока однажды не случилось то, что не укладывалось в уличные понятия.
Марина. Жена Дьякова. Мать Алисы. Она просто ушла. Без скандала. Без предисловий. Сложила вещи и исчезла.
Алисе тогда было шесть. Владимир был в ярости — не на неё. На себя. На то, что не смог сделать главное: сохранить дом.
Он стоял тогда в своём кабинете, сжимал стакан с водкой, дрожал от ярости.
— Если с девчонкой хоть что, — сказал он Лёне, глядя в стену, — ты рядом будешь. Понял?— Понял, — ответил Лёня. Просто. Без лишних слов.
И он был.
Видел Алису на школьных спектаклях. Под видом случайного охранника на выпускном. Разговаривал с ней в парке, когда она гоняла на роликах, не подозревая, кто он.
Сидел в соседней машине, когда её отправляли на Сицилию. Курил и говорил себе: “Это просто временно. Она вернётся.”Но она не вернулась.
Потому что в ней пробудилось нечто другое.На втором этаже спали двое детей. Под их веками мерцали сны. А внизу — женщина, в которой всё менялось. Уже не девочка с русской фамилией. Уже не дочь мафиози, а жена и мать.
Алиса.
Лёня наблюдал. Молча. Через прищур. Сигарета догорала в пальцах. Он чувствовал:
в этой крови проснулось нечто древнее. И её придётся защищать. Даже от неё самой.Глава 21. Воспоминания
Ночь. Комната погружена в полумрак. Где-то за стеной шелестит ветер, носится по склонам, рвёт тишину, словно ищет выход.
Алиса сидит в кресле-качалке, прижимая к себе спящую Дину. Гладит её по голове, смотрит в одну точку — в темноту перед собой, будто там что-то затаилось. Лёня уехал. А вместе с ним — и воспоминания, нахлынувшие волной, обжигающей сильнее, чем любое настоящее.
Сначала — мама. Тихая, тонкая, как фарфоровая статуэтка. С усталыми глазами и вечно сдержанной улыбкой. Она пахла жасмином и… грустью.
Алисе тогда было шесть.
— Мы не подходим друг другу, Володя. Я не могу жить среди оружия и страха, — сказала она отцу.
Он стоял, уставившись в пол, с каменным лицом, сжимая бокал коньяка.
— Ты не уйдёшь с ней.
— Я и не собираюсь. Она — твоя. Всегда была. Мне жаль её… Но я не смогу.
И она ушла. Без истерик, без хлопанья дверями и криков на лестнице. Просто однажды не стало её голоса по утрам. Ни запаха жасмина, ни прохладных пальцев на лбу. Осталась только пустота в коридоре и шелест записки, случайно упавшей с полки много лет спустя.
Потом — детские шаги по холодному мрамору. Слишком большая отцовская рубашка вместо пижамы.
Папа держал её за руку на переговорах, усаживал рядом, будто знал: его дочь должна видеть всё с самого детства. Чтобы не дрожать, когда начнётся бойня. А она начнётся — это было вопросом «когда», а не «если».
И был Лёня. Вечно пахнущий табаком и моторным маслом. Не няня, не телохранитель. Он — как лишняя кость в позвоночнике, на которой держалась она.
— Лёнь, ты точно меня не сдашь в детдом? — спросила она однажды, когда мама в очередной раз не позвонила.
— Алиса, ты тут у нас принцесса. Только скажи — и тебе выстроят дворец в Кремле, с золотыми унитазами и личным тигром.
— А мама?
Он на секунду замолчал.
— Мамы разные бывают. Ты держись за то, что есть. Я — тут.
И он действительно был. Возил на стрельбище, учил читать по губам, слушать за стеной и не моргать, даже если тебе в лицо тычут стволом.
Иногда она мечтала, что он — и есть её отец. Потом смотрела на Дьякова — и понимала: нет, родной всё-таки круче. Просто из другой стали.
Помнится, как однажды она подбежала к нему — он вернулся глубокой ночью, с окровавленными пальцами и запахом металла.
— Ты ранен, Чижик?
— Это не моя кровь, Лиса.
— А почему ты никогда не плачешь?
— Потому что у меня есть ты. Я не имею права.
Она запомнила. И с тех пор тоже почти не плакала. Потому что знала: у неё уже есть, за кого держаться. И кого держать.