Дарья Литвинова – Холодное послание (страница 37)

– Интересные вещи узнал, понял, да? – сказал он, усаживаясь напротив и довольно улыбаясь. – Ильясова у тебя проходит, по героину?

– У меня. В КАЗе сидит, со вчерашнего дня.

– Знаю, что в КАЗе… Братишка ее сегодня в Ленинском районе торговать пойдет.

– Вот те раз, – не смог сдержать удивления Калинин, – а откуда информация?

– А жаловаться приходили. Мол, своими силами бить или вы его хлопнете? Чего оказывается: этот Ильясов купил у одного там дяди героин, полкило, а деньги пообещал принести через три дня. Ну там, видно, отношения налаженные, дядя согласился. А героин возьми да окажись таким поганым, что один торчок чуть кони не двинул. Понял, да?

– Ты не путаешь? Ильясов у нас анашу всегда сбывал.

– Ну а тут, видно, взялся за химию. Ты дальше слушай… Значит, за деньги он попросил отсрочку, а сам чужое бабло пустил в оборот – отдал херу одному за два кило качественной травы, хер траву пообещал и слег в больничке; у Иьясова ни травы, ни денег. Клиент на траву нервничает, с дядей-героинщиком Ильясов ухитрился разосраться, а эти… контрагенты, понял, да, хотят либо свои бабки назад, либо «белого», но нормального качества. Сурен нехило встряет, и тут из больнички ему передают зеленый двухкилограммовый привет, хер честным оказался. А клиент, которому Ильясов травку обещал, от нее уже отказался, так что в деньгах он теряет нехило. И побежал наш юный наркоман искать пути спасения, нашел торчка в Ленинском, но там-то этим своя кодла занимается… Подставного ему прислали, решили наказать за наглость. Уже договорились, понял, да?

– На чужой территории работать? Как ты себе это представляешь?

– Зачем на чужой? Мы им – содействие, они нам – сбыт; выманят Ильясова к нам в район, тут мы его и хлопнем. Может, орден дадут, гы-гы. Понял, да?

– Понял, да, – сказал Калинин. – Слушай, а у тебя бумага есть?

– А тебе чего? – удивился Шиманский. – До ветру захотелось?

– Когда я это в сортире офисной бумагой подтирался? Да нет, пачка закончилась, рапорт не на чем печатать.

– Да не вопрос…

– Приятно встретить понимающего человека, – похвалил Калинин, и они вдвоем отправились в кабинет Шиманского, где капитан стал счастливым обладателем пачечки листов в сто пятьдесят.

– Хватит на первое время, – прокомментировал Шиманский, выдавая бумагу. – Тебе не очерки писать о буднях российской милиции…

После обеда они зашли к Линнику, доложили ситуацию с Ильясовым и принялись действовать. Встречу наркоманы перенесли на восемнадцать ноль-ноль, недалеко от здания старого разрушенного театра; агентурная разведка донесла, что Сурен сильно нервничает. Он действительно нервничал: утром ему поступила недвусмысленная заява от героинщика, что если денег за товар до завтра не будет, то до послезавтра уже не станет самого Сурена, и бегать бесполезно: за ним давно и плотно ходит по пятам его человек. От такого заявления и без того нездоровая психика Ильясова дала серьезный крен: в каждом следующем за ним человеке он видел убийцу, шарахался из стороны в сторону, пытался прятаться за углами домов. Под мышкой он нес пакет – в другое время в жизни не стал бы вести себя так глупо, передвигаться по всему городу днем с двумя килограммами конопли, – но сейчас он уже не мог внятно соображать. Ему мерещились жулики с окровавленными ножами, Быколов, ванная с бетоном, а в ней – его нога. Он немного выкурил перед выходом на улицу, и теперь, когда трава подействовала, страх стал приобретать причудливые формы. В пять вечера Сурен уже пришел к театру, забрался в развалины и стал ждать в углу – забился, совсем как сестра забивалась после институтской травли в угол дивана. Его овца… Деньги надо отдавать, иначе Ритке придется возвращаться в станицу, а там ей жизни не будет…

Сурену показалось, что у стены мелькнула чья-то тень. Он затаился, прислушиваясь. Сердце то стучало громче, то совсем замирало; во рту стало горячо и сухо. Кругом шевелился, шипел, царапался, шуршал зимний темнеющий вечер. Показалось или просочилась ко входу в театр щуплая, низенькая фигура? Послышалось или была отдана тихая невнятная команда? Галлюцинации надвигались и, когда уже были готовы раздавить Сурена, рвались перед его лицом на клочья тумана.

– Эй, – позвали его со стороны разбитого окна; Сурен поспешно поднялся, прижимая к себе пакет. – Эй.

– Тагир? – спросил Сурен. – Это ты?

– Я. Принес?

Рот Сурена наполнился тягучей слюной; он сглотнул и сказал:

– Как договаривались.

– Давай.

– Деньги…

– Вот деньги, бери.

Сурен подошел к окну, посмотрел: на снегу стоял, кутаясь в холодный длинный плащ, Тагир. Воровато оглянувшись, он сунул Сурену в руку пачку купюр, и Сурен, подсвечивая себе фонариком, стал пересчитывать, тихонько матюгаясь. Порядок. Ильясов передал пакет, отступил назад в темноту и еще некоторое время прислушивался к поскрипывающим, удаляющимся шагам.

Деньги есть. Он сунул их в карман. Хотя бы не убьют…

– Ни с места! – заорали сразу с нескольких сторон. – Стоять, сука! Стоять!

…На столе третьего кабинета красовались разложенные денежные купюры; в присутствии понятых, Сурену сначала просветили одну руку, потом вторую, потом карман: на всем вышеперечисленном остались следы люминесцентного карандаша, аналогичные следам на помеченных банкнотах. После того как акт осмотра был составлен и подписан, эксперт аккуратно упаковал деньги, и понятым после росписей на бирке разрешили удалиться. Сурен погасшим взглядом проводил их.

– Браслеты расстегните, – хрипло сказал он, вытягивая вперед руки. – Кожу трут, а у меня там раны. Стесал.

С разрешения майора с Сурена сняли наручники и усадили; майор устроился напротив, вынул и положил на тумбу свой блокнот.

– Ну, Ильясов… – задумчиво проговорил Вершин, покачиваясь на стуле. – Будешь сразу справочкой махать или побеседуем?

– А сестру отпустите? – мрачно поинтересовался Сурен, потирая затекшие запястья.

– А это будет от результатов беседы зависеть… Может, ты ее сейчас сольешь по полной программе, как соучастницу, ну куда такую отпускать?

– Чушь не порите, – вяло огрызнулся Ильясов, – она думает, я картошкой занимаюсь. Нашли соучастницу… За что повязали ее?

Вершин с сомнением посмотрел на Сурена, потом все-таки сказал:

– Вчера, в обеденное время, она передала героин в пакете. Рядом со своим институтом.

Сурен подался вперед:

– Что передала?!

– Героин. Паршивенький, конечно, но не последний сорт.

– Чушь собачья. Она овца, какой, в жопу, героин… А сама она что говорит? – вдруг спросил он.

Вершин пожал плечами.

– А сама она говорит, что содержимого пакета не знала, а сам пакет ей передала для больной подруги гражданка Барцева Александра Александровна, которая, кстати…

От ярости обретший силу Сурен взвился со стула, и сержант у двери мгновенно кинулся к нему.

– Ну и сука! – взвыл Сурен, яростно сверкая глазами. – Вот мразь! Ладно, вы меня все равно не посадите, у меня осложнение шизофрении…

– …началось маханье справкой…

– Да подожди ты! Я про эту суку все расскажу… И про ее хахаля… Они героинщики. Я с ними познакомился…

После обстоятельного рассказа к обвинению Полинкова в убийстве прибавилось еще и подозрение в хранении с целью сбыта и сбыте наркотических средств. Полинков вину не отрицал, и в ходе дополнительного допроса сдал и Барцеву тоже. Его показания идеально бились с показаниями Ильясова: хитрый героинщик рассказывал только о тех эпизодах, которые могли быть известны Сурену, чтобы не вешать на себя лишнее. Пока Зайцев заполнял протокол, Калинин с Вершиным диву давались, какие узоры иногда заплетает судьба и насколько люди рады переложить хоть часть своей вины на плечи других: ладно Полинков с видимым удовольствием топил Сурена – можно даже как месть расценивать! – но то, что он подробно рассказал об участии в деле своей любовницы, сначала по убийству, а потом и по эпизодам наркоторговли – это было неожиданно.

Но приятно…

После тщательного допроса Сурена присутствовавший при процессуальном действии Вершин отправился в комитет к Пишулину и выпросил у него разрешение на свидание с обвиняемой Рябской. Пишулин долго капризничал: мало ли чего хотят эти оперативники? Сейчас у него красивое, без дополнительных эпизодов, убийство, которое он направит сразу после получения заключения психолого-психиатрической экспертизы: находилась ли обвиняемая в состоянии аффекта, вменяема ли? А тут приходит майор из уголовного розыска, сотрудникам которого вечно не хватает «палок» в графе «раскрытие преступлений прошлых лет», и хоть и обещает просто побеседовать, где гарантия, что не уговорит Рябскую на пару нераскрытых кражонок? Пообещает ежедневные передачки, улучшенное содержание, по телефону даст поговорить с родственниками, а в обмен – срок-то по убою все равно ого-го! – попросит написать явку с повинной в старой краже. В тюрьме и не на такое идут ради поблажек: срока сильно не прибавят, зато насколько комфортнее сидеть! А следователь мучайся потом, выслушивая ворчание судей и прокуроров о липовом составе. Со многими следаками оперативники находили общий язык на лету – еще бы, одно дело делают, – но Пишулин был редкостным занудой, да к тому же на всех милиционеров, от ОДН до розыска, смотрел с презрительным сожалением. И драл по заявлениям граждан нещадно.