Дарья Литвинова – Холодное послание (страница 35)
– Как вы думаете, они долго будут ехать? – нервно спросил вернувшийся из глубин квартиры Иван. Легостаев покачал головой.
– Минут десять-двенадцать, – ответил он с видом посвященного. – Группа немедленного реагирования не зря так называется!
Гээнэрщики его ожидания оправдали и примчались через восемь минут, уж черт его знает, что там наговорил по телефону скрипач. Вика все еще выла, и особых объяснений не потребовалось; шустрым сержантом были найдены ключи, оставленные у соседки, и после предупредительного звонка дверь сотрудники милиции вскрыли.
Легостаев, увидев воющую в простенке Вику, тут же перестал быть любопытствующим и превратился во врача.
– У нее шок, – сказал он, оттирая от девушки сержанта, вознамерившегося было схватить Вику. – Сейчас ей необходим укол транквилизатора, я принесу, если вы покараулите ее в комнате. Трогать ее нельзя.
– Гражданин, а ну валите…
– Свалю, как только ее успокою. Положи нож, – ласково сказал травматолог девушке, не двигаясь с места и продолжая удерживать сержанта. – Положи. Положи нож на стол.
Вика затравленно глядела на него.
– Нож ненадолго положи, потом возьмешь. Ненадолго его положи… вот умница, красивая девочка, клади, клади…
Вика вдруг разрыдалась, швырнула нож на кухонный стол и бросилась на Легостаева; тот едва успел повернуться так, чтобы окровавленные руки не испачкали его одежду, а Вика по инерции налетела на сержанта, который могучими лапищами схватил ее, отволок в зал и насильно усадил на кровать.
– Держите ее так, – приказал Легостаев и галопом понесся к себе в квартиру; там он наполнил шприц «Неулептилом», вернулся и, несмотря на дернувшегося было проверять содержимое – как? на вкус? – сержанта, вколол Вике хорошую дозу. Через три-четыре минуты безумие в глазах стало пропадать, как уходит под ветром пелена тумана. Она с ужасом посмотрела на Легостаева, на людей в форме, которые ее окружили.
– В чем дело? – пролепетала она, растеряв всю свою наработанную годами наглость. – Что случилось?
Ответить ей не успели.
– О-о-о! Знакомые все лица, – пропел кто-то в дверях, вошел майор Вершин, по всей форме – он сегодня был «на сутках» в райотделе. За ним, брезгливо морщась, двигался Линник. – Виктория Вадимовна, свет моих очей, опять вы в заварушку влипли? Опять беда у нас? Ты, сука рваная, у меня в камере сдохнешь! – неожиданно сменил он тон и, подойдя к Вике, дернул ее за подбородок, отчего голова безвольно мотнулась. – Досмеялась в кабинете, мразь!
– Попрошу не орать! – неожиданно твердо заявил Легостаев. – Девушка находится в шоке, ей необходима медицинская помощь.
– Это еще что такое? – ожил Линник. – Почему гражданские в помещении? Сержант Фалин!
– Я – врач! Я оказываю помощь…
– Паспорт сюда! – рявкнул Вершин. – Сейчас посмотрим, какой ты врач и что делаешь на месте происшествия! Фалин, выведи его на хер!
Дюжий Фалин засопел, и Легостаев, понимая, что бороться бесполезно, независимо вышел на лестничную клетку, где и объяснил Вершину и Линник ситуацию, а испуганный Ваня Дерябин его слова подтвердил – он, в отличие от травматолога, в квартиру соваться не стал, мялся снаружи.
Вершин второй раз попросил паспорт, травматолог под конвоем Фалина поднялся в квартиру и продемонстрировал по возвращении документы, включая водительские права – из вредности. Вершин, взяв паспорт, задумался.
– Дмитрий Романович, а это не вы вызывали милицию на улицу Зеленую? – вдруг спросил он. Легостаев кивнул. – Это вы возле травматологии женщину обнаружили, с инфарктом… – Легостаев кивнул менее бодро. – Дмитрий Романович, пройдемте, пожалуйста, со мной…
Преступление было очевидным, и Рябской они не занимались – отконвоировали в следственный комитет, передали с рук на руки следователю и, оставив двух сотрудников ОБППСМ, уехали. Правда, оперуполномоченный Микулов остался, на всякий случай – мало ли что Рябская выкинет, а ну как начнет отказываться от явки с повинной, тут он с ней мягко, ненавязчиво побеседует: мол, нехорошо, бывшая гражданочка, будущая подсудимая, вот же ваши собственноручно изложенные факты, что вы, пребывая в хмельном состоянии, неоднократно ударили ножом гражданина Белого Ю. А. в область груди.
Конечно, Микулов толк в «мягких беседах» с задержанным знал, что твой ежик, но Рябская, во-первых, хоть и рецидивистка, но не опасная, а во-вторых, находилась в таком подавленном состоянии, что оставлять на Микулова ее можно было с чистой совестью.
Когда она немного пришла в себя – чему в немалой мере способствовал укол, вкаченный ей добрым доктором Легостаевым, – Вика не только добровольно призналась в убийстве, но и рассказала, что знала только она одна: об изнасиловании, которое произошло в ее такой далекой юности. Калинин с Вершиным ушам своим не поверили. Потерявшая всю свою защитную корку, как будто сломавшаяся Рябская, рассказала и о гонорее, и о дяде Борисе, и обо всем, о чем так долго молчала. Ее словно переклинило после убийства – на тебе, две судимости, наркоманка, проститутка, а тут разрыдалась горько, горючими слезами, стала совсем беззащитной.
– В каком году тебя изнасиловали? – спросил Калинин.
Вика всхлипнула.
– В 2001-м, в июле 2001 года…
– Где?
– На улице Туннельной… по дороге домой…
– Опознать насильника сможешь?
– Я уже его опознала, я его убила, убила! – заорала Вика, и у нее опять началась истерика; она стала рвать на себе волосы и выть. Вершин покрутил пальцем у виска и, когда трясущуюся Вику увели, укоризненно сказал капитану:
– Только успокоилась, а ты лезешь! Все тебе надо! Теперь сам и вези ее, у меня от этих криков голова раскалывается.
– Ну прости.
– Не прощу! На кой тебе ляд, сможет ли она опознать насильника, если он все равно уже мертвый?
– Ты о сроках давности что-нибудь знаешь?
– Это изнасилование, Сеня, а оно возбуждается не иначе, как по заявлению потерпевшей! Она что, по-твоему, сейчас припрется к следователю и скажет: «Здрасте, меня трахнули десять лет назад, хочу вот заявить…», как в том анекдоте: «Дак ведь все сроки уже вышли! – А мне вспомнить приятно…»
– Во-первых, прошло всего девять лет, а не десять. Во-вторых, Рябская сейчас будет рассказывать в комитете, из-за чего именно начала махать ножом, и, может быть, получит в итоге срок за убийство в состоянии аффекта, а не за статью сто пятую. Будет рассказывать – упомянет насильника, а ей, когда тот подонок ее поймал на Туннельной, было четырнадцать, то есть это уже никак не частно-публичное обвинение, а публичное, самое что ни на есть, то есть заявление ее не нужно… И потом: разбой был? Телефон спер? Был, спер. В рот девчонке свой хрен засунул? Засунул. А это опять же уже другая статья, нежели изнасилование – насильственные действия сексуального характера, и тоже третья часть. А поскольку обе статьи особо тяжкие, сколько должно пройти времени до окончания срока давности? Пятнадцать лет. Вот и считай. Саня, Саня…
– Сеня, Сеня, – в тон ему ответил вмиг погрустневший Вершин. – Это что же, после допроса доблестное прокурорско-комитетское братство выделит нам рапорта на три статьи, и будем мы доказывать, что именно покойный в свое время испортил жизнь подозреваемой Рябской до того, что она его даже грохнула?
– Еще хуже, Санечка.
– Куда хуже? Ты представляешь, сколько мороки, ведь одного ее опознания для дела не хватит, устанем очевидцев выискивать, да и где они были, очевидцы, когда девочку насиловали…
– А хуже туда, – зловеще сказал Калинин, – что есть у меня сомнения в виновности Белого, причем сомнения неустранимые.
– Какие еще сомнения?
– Покойному сколько лет?
– Тридцать четыре.
– Алкоголик?
– Соседи говорят, ни в коем разе, у него половина желудка вырезана и с печенью что-то, да ты посмотри, он же выглядит на все пятьдесят. У него еще и дочка-инвалид с ДЦП, так что деньги в основном на лечение уходят. Образцовый семьянин…
– Да уж, образцовый. Вернется жена с больной дочкой из санатория, а мужа нет, мужа убила проститутка, вызванная на дом… Я не к этому веду. То есть тогда, когда Рябскую изнасиловали, Белому было двадцать пять.
– Совершенно верно мыслишь.
– А Рябская описывала человека за сорок. То есть такого, какой сейчас мог бы выглядеть старо, как и Белый, но ему было бы уже под полтинник.
Вершин скривился.
– Да девчонке четырнадцать было, ей все двадцатипятилетние должны стариками казаться или хотя бы предпенсионного возраста.
– Э-э, нет. Рябская конкретно сказала: насильник был очень взрослым, она запомнила, что кожа была чуть дряблая, изо рта воняло, а на голове были залысины. Видел ты у Белого залысины?
– Слушай, не парь мне мозги! Что ты хочешь этим сказать? Что Рябская по синей дыне грохнула ни в чем не повинного человека, а маньяк до сих пор на свободе и отделу теперь светит хороший висяк? И все это только на основании твоих домыслов?!
Калинин коротко кивнул.
– И последний штришок, – он протянул Вершину паспорт. – Белый и его семья зарегистрировались в этой квартире три года назад. До этого проживали в Саранске. И не вздумай говорить, что он периодически выезжал из Мордовии в наш город и прятался на Туннельной!
Вершин безнадежно посмотрел на капитана и промолчал.
В этот раз нервы Легостаеву помотали по полной программе. Сначала настырный Вершин выспросил почти всю его биографию, включая детский сад, заболевания типа коклюш и оценки в аттестате; затем он передал травматолога Калинину, который после истории с Ильясовой подозревал всех и вся, и поэтому врача тоже помучил. Напоследок в кабинет заглянул Бараев, о травматологе наслышанный, и поинтересовался, ходил ли тот к бабке снимать порчу.