Дарья Литвинова – Холодное послание (страница 30)
– Ну, брат, – только и сказал Калинин, возвращая служебную машину на свою полосу, – ты в следующий раз, когда будешь орать, ори хотя бы на тон ниже. Пса жалко, но «камри», о Цезарь, дороже.
– Слушай, я, кажется, вспомнил, где видел Барцеву.
– Потрясение помогло? И где же?
– Пробьем административку, скажу.
…Направив запрос в ИЦ ГУВД области и получив ответ, перед глазами Вершина мгновенно предстала Александра Барцева – образца июня 2007 года. Немного растрепанней, немного растерянней, немного неловчее и немного беднее одетой, без драгоценностей на точеной шее и руках, но уже тогда, в двадцать, с тяжелым змеиным взглядом и хорошей выдержкой, что не у всех мужиков найдешь. Она была второй проституткой в сауне «Золотые брызги», когда на «приемке» в сумке Дюкаревой обнаружили героин.
– И что вы прикажете делать?!
Начальник следствия Антонов вопил второй час. Сначала он вопил в кабинете Бараева, потом Бараеву надоел, и тот переправил его к и. о. начальника розыска, совершено отмороженному майору Линник, который в следующий вторник переходил в отдел зонального контроля и на Антонова чихать хотел. Не найдя поддержки в угро, Антонов сунулся было к Алексашенкову, но тот с порога огорошил его фразой: «Как вы могли допустить падение показателей в таблице, это вам что, неконтролируемые градовые осадки на пшеницу? Это вам что, свободный полет человека без парашюта?», после чего начальнику следствия оставалось только идти и есть мозг операм.
Антонова можно было понять. Но вот помочь Антонову было нереально, потому что он хотел, как та девочка с цветиком-семицветиком, и рыбку съесть, и костью не подавиться. Начальник следствия желал, чтобы Ильясова М. Р. сидела в клетке, но не собирался санкционировать задержание по ст. 91 УПК РФ; желал найди источник героина и отказывался поддерживать идею обыска у Барцевой. Обыск у Ильясова скрепя сердце он пообещал, но к Барцевой запретил приближаться ближе чем на метр: мол, у красотки такие связи, она в ГАИ свой человек. Более дипломатичный Калинин заметил, что испокон веков гаишники если розыску и помогали, то сами того не желая, и вообще, мент гаишнику не товарищ. Менее дипломатичный Вершин стал орать, что скоро связи в обслуживающем райотдел ЖЭКе будут веской причиной увода от уголовной ответственности. Консенсуса не достигли.
– Я точно помню, что еще тогда у меня возникли подозрения, – кипятился Вершин, когда Антоненко, дымя ноздрями, помчался ябедничать в штаб. – Мне она не понравилась на опросе – слишком уж демонстративная, честное слово. А теперь я вспомнил: она шлюхой была, элитной, только у нее заболевание, связано с психикой, вроде как реактивный психоз, что-то после аварии. Ее тогда еще хотели по 241-й закатать, под группу лиц, а она справкой помахала, и следак решил – лучше уж свидетелем пойдет, чем экспертизу ей проводить. А она действительно вовлекала, там была чистая третья часть… И героин, смотри, не «спайс», не опиаты. Ильясова мы прижучим, это четко, только даже обыск у него делать – сейчас смысла нет…
Вершин был полностью прав. У наркоторговцев нет пагубной привычки держать товар дома: мало ли, вдруг районный участковый с понятыми решит пройтись, а тут запашок ацетона из кухни; а может, оперуполномоченный с дружелюбным выражением лица станет расспрашивать о соседях, а сам холодными глазами на вены смотрит да воздух нюхает. А потом и вовсе обыск под другое уголовное дело выпишут – и гуляй, малыш, по два-два-восемь…
Вот и сейчас. Сунься к Ильясову домой – и что найдешь? Максимум кулинарный мак, есть такие остроумцы, у Калинина к ним личная неприязнь была, когда он, еще будучи молодым лейтенантиком, изъял два пакета мака и гордо принес экспертам. Надо было видеть, как сочувственно смотрела на него капитан Балацкая, извлекая из полиэтилена бирку «мак пищевой кулинарный, ООО «Моссельпром», упаковщица № 12». Где Ильясов травку хранит – неизвестно. От Марго толку никакого. Наружку разве поставить…
…Зазвонил телефон на столе Микулова. Лейтенант поднял трубку:
– Микулов, уголовный розыск. Что? Кого? Арсений Викторович, вас.
Калинин перегнулся через стол, взял трубку. Сначала тепло поздоровался, потом лицо его стало сосредоточенным, и он помахал выходящему курить майору рукой. Вершин остановился, присел на стул для жуликов и с интересом подался вперед, прислушиваясь.
– Когда написано заявление? Когда пропал? А что же она через две недели-то спохватилась, Илюш? Не говорит, ясно… А давай-ка сейчас вы подскочите все вместе в морг, пока заявление не принимай, посмотрим сначала. Добро, Илюш, ценю твое участие. – Калинин положил трубку на рычаг и посмотрел на Вершина. – Заявление женщина одна принесла, о пропавшем без вести. Муж у нее под Рождество ушел.
– И?
– Татуированный такой. С двумя рыбами и цепью на плече. Наш, с Зеленой.
Вершин присвистнул.
– Нас Пишулин в десны зацелует.
– Да пошел он… Поехали, благословясь, в морг. Суетной денек выдался…
Морги в России разные, но их объединяет одно: оптимизм судебно-медицинских экспертов.
Судмедэксперты в подавляющем большинстве своем – прекрасные люди, которые каждый день имеют дело с несчастьем, бедой, болью, страхом, смертью. Изнасилованные девочки на освидетельствовании – тут она в истерике бьется от любого, даже материнского прикосновения, а перед тобой на столе лежит постановление следователя с вопросами: а был ли анальный секс? А вагинальный? А мазки взять из влагалища? А царапины, оставленные руками насильника, замерить? А если ребенку десять лет и он только что пережил безумную боль, ужас, горе, – а медлить нельзя, нужно добывать вещественные доказательства, чтобы наказать подонка? А мама сидит в «предбаннике» и рыдает в голос, потому что ей каждый синяк ребенка – как зарубка на сердце.
А пьяные, обкурившиеся коноплей прожженные шлюхи, посылающие врача по всем известным адресам, заигрывающие с ним на смотровом кресле? А прибавьте поток бытовых травм – от скалки до ножа, а прибавьте травмы производственные – от перелома до ампутации? Был здоровый парень, грудь колесом, рост под два метра; отскочил брусок при распиле, полетел на хорошей крейсерской скорости в живот – вырезали желудок, привет! Инвалид в двадцать четыре года.
И это – живые. А трупы? Обожженные, сгнившие, с водорослями на лице, с веревкой на вздувшейся шее, зловонные, скелетированные – да мало ли их! Каждого осмотри, установи причину смерти – а ведь ответственность не меньше, чем если бы живых оперировал, а то и больше! А если трупы детей? Беременных? А внутри неродившийся семимесячник? А если эксгумация?
Это какие нервы надо иметь эксперту!
А что – нервы. Прибавить к этому глубинные знания, жесткий характер, да еще и с людьми разных категорий работать: заявители – своя истерика, правоохранительные органы – свои просьбы, а еще и прокурорские работники требуют дай бог: особо тяжкие преступления – их прерогатива, вот они и выкручивают эксперта в тряпку: труп в полпервого ночи поступил, у тебя в другом городе совещание, а следователь СК с утра на телефон присел и давай названивать: когда, когда, когда? И им хочется помочь, и у себя успеть, а все мы люди, у всех то машины ломаются, то язва мучает, а ты на все плюешь и едешь очередному грудную клетку вспарывать да рассматривать…
Калинин с Вершиным с городскими экспертами дружили.
Во-первых, в связи с новыми веяниями в городском Бюро СМЭ появились две девушки. Стройные, симпатичные, одна рыжеволосая, другая – шатенка с оттеночным шампунем. Обе разбирались в медицине прекрасно, обе года два катались с экспертами по трупам, обе обладали специфическим, присущим работникам определенных сфер, чувством юмора.
Во-вторых, четверо экспертов-мужчин были неподражаемыми личностями, с которыми оперская душа просто отдыхала.
Ну и в-третьих, Вершин был брезгливым до невозможности, но тяготы пребывания в прозекторской нес с патриаршим достоинством, что веселило окружающих, несмотря на мрачность самого места.
Калинин не уставал рассказывать случай, когда майор приехал на опознание вора по кличке Розга, сгоревшего при автомобильной аварии в своем старом «вольво». Вершин вошел в прозекторскую, где на столах лежали три трупа: два лица без определенного места жительства и Розга в «позе боксера». Розгу опознали. Майор дописывал протокол, когда санитар Никита, разбитной паренек, принялся распиливать черепную коробку одного из бомжей, напевая при этом веселую песенку. Майор отойти не успел, и пыль от распиливаемой кости полетела в его сторону. Вершин захлопнул папку и вышел. Через час он приехал не в синей гражданской рубашке, а в форме. «А почему не по гражданке?» – спросил Калинин. «Рубашку выбросил, – лаконично ответил Вершин. – А чистых не было».
Заявительница оказалась стройной женщиной с грустными серыми глазами и выражением лица, как у затравленного зайца. Вроде и симпатичная, и глаза красивые, умело подведенные, и прическа – волосок к волоску, а шарахается от каждого громкого звука. Сначала Калинин списал это на волнение, все-таки не каждый день едешь труп опознавать, да еще понимая, что это – твой супруг, но потом подумал: дело не в этом, пожалуй. Еще у заявительницы оказалась сломанной рука, и до локтя ее украшал гипс, отчего пальто топорщилось, а правый рукав был безжизненно пуст.